Красный. Пепел - Максим Александров

осталось две с половиной сотни. Из целого города. Но этого достаточно, чтобы начать. Мы уже доказали, что их можно бить. Мы положили под стенами Рязани тысячи их воинов. Слышите? Тысячи! Они не ожидали такого отпора. Они думали, что мы побежим. Что мы сдадимся. А мы не побежали. Мы стояли.

— Стояли! — выкрикнул кто-то из темноты. Кажется, Жданко, и его голос прозвучал как клич.

— И мы будем стоять дальше. Но не просто стоять. Мы будем усиливаться. Мы будем делать их жизнь сложной. Мы будем бить их там, где они не ждут. В лесу. В поле. На переправах. Ночью. Днём. Всегда. Мы будем мстить. И наша месть будет не слепой яростью, а холодным расчётом. Такой местью, которую они запомнят.

Люди загудели. Гул был негромким — одобрительным, глубоким. Кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий.

— Веди, княже! — крикнул Жданко.

— Я поведу. Но мне нужны вы. Каждый из вас. Кто может держать топор — к Тихону. Кто может ковать — к Доброге. Кто может охотиться — к Люту. Кто может лечить — к лекарю. Кто может готовить — к Ульяне. Работы хватит всем. Никто не будет лишним. Никто не будет брошен. А когда придёт время — мы ударим. Не сегодня. Не завтра. Но ударим. Так, что земля задрожит.

Он замолчал. Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпаются угли в яме. Потом кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий. И вот уже все, кто мог, били в ладоши. Нестройно, неумело, но искренне. Это была не овация князю. Это была клятва. Клятва выжить. Клятва отомстить. Клятва возродиться из пепла.

На краю лагеря, под старой елью, в отдельной яме сидел Гостомысл. К нему приставили двух человек — из тех, кому Олег доверял безоговорочно. Боярина не пытали, не допрашивали — просто держали, ожидая княжеского суда. Олег решил: судить будет потом. Когда остынет. Когда перестанет видеть перед глазами открытые ворота и холопов Гостомысла, пытавшихся запустить врага в город. Сейчас у него не было времени на суды. Сейчас у него было время только на жизнь.

Глава 18. Возрождение. Часть 2

Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, вернулся на пепелище через седмицу после падения города.

Он не знал точной даты. Даты больше не имели значения.

Отряд его — двадцать три человека, всё, что осталось от дружины, ушедшей с ним в Чернигов три месяца назад, — стоял на краю того, что когда-то было Рязанью. Кони всхрапывали, чуя запах гари, и этот запах был таким густым, таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Снег здесь был не белым, а серым, перемешанным с пеплом, и под копытами коней он превращался в грязное, чёрное месиво. Люди молчали. Сам Евпатий смотрел на обугленные остовы домов, на почерневший частокол, на холм, где раньше стоял княжеский терем, и не мог произнести ни слова.

Он уехал отсюда три месяца назад. Уехал с надеждой. Михаил Черниговский обещал помочь. Евпатий верил. Он ждал месяц. Второй. Третий. А потом понял — не поможет. Никто не поможет. Рязань одна. И вот теперь Рязани больше нет.

— Боже мой, — прошептал кто-то за спиной. — Боже мой… Да что ж это такое…

Евпатий не обернулся. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Ярость. Чистая, незамутнённая, раскалённая добела.

— Кто? — спросил Евпатий. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Кто это сделал?

— Монголы, — ответил старый дружинник Добран. — Больше некому.

— Я знаю, что монголы. — Евпатий сжал кулаки. — Я спрашиваю: кто именно? Какой тумен? Чей?

Никто не ответил.

Евпатий спрыгнул с коня и пошёл по пепелищу. Сапоги проваливались в золу, перемешанную с подтаявшим снегом. Он шёл мимо рухнувших домов, мимо обгорелых тел, и с каждым шагом ярость его крепла. Но вместе с ней росло и что-то другое. Удивление.

Перед стенами, на подступах к городу, он видел следы чудовищной битвы. Ямы-ловушки — некоторые ещё зияли чёрными провалами, хотя снег уже начал заметать их края. На дне темнели острые колья, обломанные, окрашенные засохшей кровью. Остовы осадных машин — одна лежала на боку, вторая была разбита в щепу. Надолбы — толстые брёвна, врытые под наклоном, — всё ещё торчали из земли, и на некоторых висели обрывки сбруи, вырванные с мясом. А вокруг — повсюду, куда ни глянь, — лежали конские трупы. Многие сотни конских тел, застывших в неестественных позах, уже припорошённых недельным снегом, но всё равно различимых. Один конь так и остался лежать, напоровшись грудью на заострённое бревно. Другой провалился в яму — только задние ноги торчали из сугроба. Третий лежал на боку с переломанными ногами, и вокруг него снег был истоптан десятками копыт.

И повсюду — он не мог не заметить — повсюду, среди руин и конских тел, лежали монгольские трупы. Не десятки. Сотни. Замёрзшие, припорошённые недельным снегом. У кого-то из сугроба торчала стрела с узким бронебойным наконечником. Кто-то так и остался лежать в яме, пронзённый кольями. Кто-то упал лицом в снег, и снег вокруг него был чёрным от запёкшейся крови.

— Добран, — позвал Евпатий. Голос его прозвучал странно — не яростно, а скорее задумчиво. — Ты видишь?

— Вижу, боярин. — Старый следопыт остановился рядом, оглядывая поле. — Их тут… много. Очень много. И кони… гляди, сколько коней. Это не просто оборона была. Это бойня. Они положили их тут не одну сотню. И далеко не две.

Из-за его спины выступил молодой дружинник Ратибор — широкоплечий, с выбитым зубом и вечно хмурым взглядом. Он долго смотрел на поле, на ямы, на конские туши, и лицо его менялось — от ужаса к чему-то похожему на гордость.

— Это ж кто такое устроил? — проговорил он. — Это ж не просто отбивались. Это ж… это ж как на охоте. Заманили, загнали, перебили. Я такого не видел никогда. Это ж какой воевода нужен, чтобы так всё рассчитать? Ямы, колья, надолбы… Да тут каждый шаг продуман. Каждый шаг! Кто это? Кто вёл оборону?

— Не знаю пока, — ответил Евпатий. — Но я хочу знать. И я