Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Можно сказать и так, – мямлю я. В голос не вернулась былая сила. – Доброй ночи. Надеюсь, никто нас больше не побеспокоит.

Я поднимаюсь на второй этаж. Захлопываю книгу Валентина – хватит с меня на сегодня! – но не гашу масляную лампу. Знаю: уже не усну, но отнюдь не из-за списка – свернутый в трубку, он все еще лежит рядом, – а из-за роя мыслей. Их жужжание в голове ничем не приглушить.

Я смотрю в одну точку – перед глазами оживают воспоминания и причудливые образы, так любимые поэтами и архитекторами: русалки и гаргульи, говорящие петухи и кривляющиеся духи, – и думаю. Думаю, прежде всего, о любви. Как так вышло, что из-за нее, спасительной, целебной – все врачи мира уповают на нее, когда ничего более не может помочь, – на мою голову свалилось так много проблем разом?! Я помню отца, сидевшего холодными вечерами с книгой в руках, довольно гладящего себя по большому животу, главной гордости, нажитой, как он говорил, с опытом, и проговаривавшего особенно понравившиеся цитаты вслух. Его мало заботили открытия ученых и философов, не любил он, в отличие от матушки, и причудливых сказок, читал, как настоящий банкир, только о сути и прелести денег. С каждой книгой он общался как с живым человеком – то смеялся, то всплакивал, то хмурился; какие эмоции можно отыскать среди цифр? И такими вечерами отец говорил мне, обложившемуся книгами иного рода: «Зачем тебе все это, сынок? Не будь так твердолоб! Немцы, все до единого, кого я встречал, говорят der geist[8], я же говорю – der liebe[9]! Без нее ничего не получится. Все заржавеет. Остановится. Прежде всего – ты сам». Он повторял это и в другие минуты, но особенно часто – такими беззаботными вечерами или, наоборот, суетными утрами, когда в спешке собирался – камзол сидел впритык, но отца это только радовало, новый покупать не хотел, слишком любил этот, роскошный и пестрый, как, со слов матушки, у райской птицы, – и, запыхавшийся, все же позволял матушке, уже вдоволь посмеявшейся, помочь. А меня всегда поражало, как он, человек денег, человек цепкого ума, человек, в конце концов, переживший чуму, свято верил этой странной формуле der liebe; может, в ней спрятано некое алхимическое иносказание и отцовские деньги на деле просто проекция вселенской мудрости?

Ох нет, во мне говорит усталость и туманная книга Валентина-странника! Отец пытался привить эту формулу мне и всеми силами доказывал – кому: себе? Господу? собратьям банкирам-алхимикам? – что сам не позабыл ее: дарил матушке цветы, исполнял все ее простые желания и целовал так же страстно, как – по его же рассказам – в годы юности. А я… Моей любовью была наука; долгие философские беседы, пыльные книги и громкие открытия казались важнее горячих губ, возбужденных взглядов и нежных тел. Я держался того, что немцы назвали бы der lust[10]: довольствовался случайными встречами в борделях Кастеллетто и тамошним разбавленным вином; особенно во время карнавала, когда неизвестно кто тянет тебя неизвестно куда, и все внутри бурлит, и она снимает маску, и ты видишь это невинное, но столь виновное во многом личико… Потом случилось то, что случилось. Случилась Софи. Случился Игнацио дель Иалд и его убивающий картины взгляд. Где ошибка в формуле отца? Под силу ли мне исправить ее? Или, может, я, подобно аномалии, не поддаюсь законам причудливой отцовской математики? Даже науку пришлось отложить в сторону! С тех пор как я остался один, мог посвятить себя труду, как наивно думалось, всей моей жизни – записанному аккуратным почерком трактату о природе света. Об оконченных главах недурно отзывались даже некоторые университетские учителя, с коими я некогда обменивался письмами. Мы всегда жили в достатке, и родительские деньги – деньги от чужих денег, как говорила матушка, в шутку упрекая отца в простоте его профессии, далекой от романтически-прекрасного или балаганно-непристойного, – помогали жить на широкую ногу, не заботясь ни о чем. Помогают до сих пор. Отец постарался, чтобы я мог заниматься только наукой. Не отвлекаясь. И как так вышло, что заветная отцовская der liebe заставила меня забросить труд на середине – он так и лежит в ящике стола, охраняемый пауками, – прекратить переписки: рука отвыкла от длинных рассуждений на бумаге, зато уверенней стала делать заметки на полях в мгновения, когда я переставал думать о Софи…

Ах Софи, Софи, Софи! Как помочь тебе, как вернуть тебя? Как доказать твоему отцу, что наша любовь сильнее искусства, сильнее даже его колдовства?

Пока горит лампа – сон не идет, – я думаю не только о Софи, но и о страннике Валентине, точнее, нет, о своем ребячьем доверии. Как я мог рассказать все первому встречному, пусть он и обещал мне волшебное избавление? Как мог повести себя так безрассудно! В голове путаются мысли. Нет, не мысли – развилки! Куда это приведет меня, что может пойти не так?

Но в то же время… ведь и Валентин-странник доверился мне, показал запретную книгу, предложив плату «услуга за услугу», которой издревле, он прав, живет не вся Венеция, что там, весь мир! Может, так и надо? Может, все совпадения – хотя бы наши имена, наши имена! – и испытания – обычная проверка на прочность? Но кем и ради чего?

Сон настигает меня под утро. Я засыпаю, проваливаюсь в черноту, а пробуждаюсь в залитой светом комнате – рассвело. На первом этаже тишина. Мой гость либо спит после долгой и опасной дороги, либо не мешает мне и так же изучает карты, либо сбежал и бродит по Венеции… И снова мысли, снова развилки! Я тру сонные глаза, наконец осмеливаюсь раскрыть свернутый трубочкой список – и замираю, понимая, что день начнется не с похода к старому Исфахняну.

День начинается с гусиных туш – мне страшно спрашивать цены, пусть платить я буду из увесистого мешочка! – на Риальто, среди громогласных кожевников, широкоплечих мясников и длинноруких корзинщиков, среди конторок нотариусов и торговых советчиков, среди сосудов с вином и маслом, свежих овощей, фруктов и бесконечных даров di mare[11]: морских языков, угрей, барабуль, каракатиц, крабов. Как хочется, чтобы один из гусей оказался волшебным, вдруг заговорил со мной, решил все проблемы, открыл тайны бытия; пусть просит взамен что угодно, хоть моего будущего первенца! Разве то, что делаю я сейчас, выполнимо? Гусь – значится в полученном мной списке – должен быть главным блюдом: жирным, но не слишком, фаршированным, но не чересчур. И пока краснолицая торговка пытается