Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

любовью, а Софи – любовницей. Теперь все наоборот. Того ли я хотел? Того ли я хочу? Слишком много мыслей! Нельзя им поддаваться, иначе я буду бродить до темноты, собьюсь с пути – и внутри, и снаружи; улицы, ненадежные, соблазненные бесконечной водой под городом, очарованные глубиной и держащиеся на гнилых от бессмысленной страсти сваях, испокон веков лукавят, обманывая и без того заплутавших странников.

Кажется, моей милой Софи холодно в водах особняка. Кажется, ей запретили видеть солнце, улыбаться, мечтать – хочется быстрее покончить со сделками и обещаниями, согреть ее своей любовью. Да, моих проблем теперь не счесть: готовить свадьбу, готовить книгу, готовить сделку с эликсиром. Но Софи, Софи, Софи… мне надо спастись ради нее! Спастись – чтобы спасти ее.

Я наконец читаю оставленные старым Исфахняном адреса. Недалеко. Но… в условленные дни мы всегда встречались в Софи в тайном месте, пропахшем сыростью, но таком очаровательном и уединенном, и я должен знать, придет ли она туда сегодня, несмотря на заветы отца! Время есть, и так велико желание прийти заранее, сесть, прислонившись спиной к влажной потрескавшейся стене заброшенного особняка, и ждать, думая то о любви, то о движении небесных тел, то о спорах Лейбница и Ньютона, пока не появится она, спасшая меня от науки – или попросту погубившая.

Но дела в первую очередь. Все зависит от этой странной книги. Теперь корзина с рыбой и рукописными листами у меня, лучшая маскировка – быть у всех на виду.

Начинаю с первого адреса. Он ближе. Туда точно успею.

Мост, улица, прохожие; мост, улица, прохожие – я не вглядываюсь в разнообразие форм, лиц и красок, я не обращаю внимания на то, как холодное солнце то бликует в голубоватой воде, то окрашивает красную черепицу в цвет алхимического Меркурия – снова алхимия, прочь, прочь из головы! – и весь город приобретает очертания чего-то волшебного, внеземного, застывшего на предательской границе между неведомым «тем» и «этим»; как, впрочем, и я застыл на ней, как застыли и многие другие. Купол-бутон Санта-Мария делла Салюте виднеется вдалеке, поднимается, как сам город, морской пеной, обращается перстнем античной богини, душой Богоматери, вывернутой наизнанку; он встраивается в эту рисуемую солнцем предательскую сказку – в сказках не бывает несчастной любви, не бывает печальных молчаливых странников, – и я снова думаю не о том: я думаю о великой страшной чуме, отрезвившей умы многих, и о родителях, переживших ее, но не переживших другой мелкой проказы, обычной простуды, отягощенной, как шутил отец даже при смерти, с трудом выговаривая слова, пожаром их бесконечной любви – он не гас, как не гасли волшебные лампы древних.

Я возвращаюсь в реальность так внезапно, что чуть не врезаюсь в прохожего. Извиняюсь, оглядываюсь. Все верно, не заплутал, Санта-Мария делла Салюте ближе, уже различимы фасад, колонны, каменные фигуры в вышине. Что вырвало меня из мыслей? Почему я не могу понять, но в то же время ясно осознаю, как…

Вот. Снова. Конечно. Конечно! Это голос отца Софи, старого демона, венецианского колдуна Игнацио дель Иалда. Неужели он преследует меня? Нет, в этом я не сомневаюсь! Но неужели он преследует меня… самолично?

И я, отчего-то осмелев, иду на голос. Он отдаляется. Значит, теперь не дель Иалд следует за мной – а я за ним. Сперва шагаю уверенно, но, лишь завидев богатые его одежды – алый плащ и камзол с золотисто-бордовыми лентами, кровь и гранат – его любимые цвета, – замедляюсь, осторожничаю, напрягаю слух. Наблюдаю из-за угла дома – как хорошо, что мало любопытных прохожих снует вокруг! Он не один. Рядом, размахивая свободной рукой – во второй зажат холст, я не вижу красок, но могу разглядеть очертания и догадаться, – стоит, очевидно, художник: белые чулки обтягивают толстые икры, одно движение – и ткань порвется. Кажется, ощущаю в воздухе запах еще не высохшего масла: художник держит мастерскую где-то рядом? Впрочем, неважно. Можно закрыть глаза. Главное – слушать.

Художник кричит:

– Но как же так! Вы же говорили мне! Вы обещали! Вы не посмеете. – В ярости он топает ногой. Гулкий удар каблука предвещает скорую беду. – С вашей репутацией, как, как…

Ему словно не хватает воздуха. Дель Иалд отвечает спокойно, сомкнув руки в замок за спиной. Блестят его перстни: коварно, хищно, как глаза диких тварей из рассказов Марко Поло.

– Не вам говорить мне, что я посмею, а что нет. – Он, видимо утомленный, тяжело вздыхает. – Сами понимаете, такова жизнь. Вы очень мило рисуете – это я вам сказал, этого не отрицаю. Потому вас и выбрал. Вы вообще не должны были об этом знать. Откуда же узнали?

– Да какая разница! – Художник взмахивает двумя руками. Чуть не роняет холст. – Какая разница, когда вы, оказывается, последний из подлецов, вы – любитель фальши…

– Не любитель, – обрывает его дель Иалд, понизив голос. Я делаю шаг назад, на всякий случай. – Нет, не любитель, вы подобрали совсем не то слово. Впрочем, я вас услышал. Всего доброго. Ждите вестей.

– Какого рода? – художник срывается на писк. Раскрасневшееся от гнева лицо тут же бледнеет.

– Всякого, – пожимает печами дел Иалд. Рассматривает пальцы правой руки. – И не смыкайте ночью глаз. Так, на всякий случай.

– Вы…

– Всего доброго.

Я делаю несколько стремительных шагов до того, как дель Иалд покидает художника. Ускоряюсь. Санта-Мария делла Салюте еще ближе, но, увы, мне приходится свернуть, и снова, и снова. Лишь оказавшись далеко от места подозрительного разговора – слова дель Иалда, кажется, отравляют воздух, – я сбавляю шаг. Сверяюсь с адресом. Типография где-то рядом. Сначала – туда. Потом – в условленное место, ждать Софи. Софи… Что ее отец, этот подлый колдун, задумал?! Чем промышляет он втайне – втайне ли? – зачем угрожает неизвестным художникам? Я будто прикоснулся к некой великой тайне, будто, подобно отрекшемуся от мира философу, стал созерцать звездное небо, преломлять свет тысячей и одной линзой и наконец увидел в отблесках бесконечности непостижимую суть Вселенной, но не могу выразить ее – ни словами, ни формулами; одним только дыханием, смехом и слезами. Может, стоило отправиться за дель Иалдом дальше? Может, это, а не фантомный эликсир и странник Валентин стало бы моим спасением?

Поздно, поздно думать! Надо действовать дальше.

Я чуть не прохожу нужную вывеску. Сверяюсь с адресом, еще раз прислушиваюсь – подозрительно тихо для типографии, даже самой маленькой, где всего-то и обитают хозяин и печатник на побегушках. Открываю дверь, вхожу и тут же думаю, что попал куда-то не туда: слишком пахнет модными духами – едкими, наверное