Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

мой выбор. – Место на странице кончается, приходится перевернуть. – Но вы можете помочь мне в другом. Не лукавьте. Я чую всех змеев, овнов и зеленых львов издалека. Запах ваших мазей не переубедит меня.

Хозяин еще раз поправляет очки. Молчит. Наконец откашливается и, поглаживая бороду – смотрит уже не добродушно, со смесью презрения и испуга, – протягивает:

– Что вам от меня нужно? – Взгляд снова впивается в восточный наряд Валентина. – Полагаю, вы проделали столь долгий путь, надо понимать, из Стамбула, не ради одной алхимической мудрости. Молва несет, что ваши маги ночами летают над городом и плюются в мечети. Так ли это?

– У меня не было привычки следить за пожилыми мужами ночью. – Валентин пишет и улыбается. – Да и не появилось. А вы проницательны.

– Не проницательней вас, – фыркает хозяин. Встает, подходит к двери – Валентин внимательно следит за ним, всегда ждет подлости, удара в спину – и закрывает ее. – Так что же вам угодно? Говорите как есть. Раз уж пришли сюда намеренно.

– Вы читаете газеты?

– Положим, да.

– Значит, вы… – Валентин не успевает дописать. Карандаш соскакивает, когда хозяин заливается смехом.

– Газеты погубят наш с вами старый мир тайны и колдовства. – Он возвращается к склянкам. Все еще смеется, перебирает их, словно успокаивается, – пальцы худые, длинные, ловкие, в мозолях и ожогах. – Сколько уже слышал об этом! От всякого зеваки. Но никто не приходил именно ко мне. Вам что, нужен он? Философский эликсир? Вы так верите газетам?

– Я верю слухам. – Валентин снова улыбается. – В Стамбуле из них рождались дивные сказки. И дивные заклинания.

– Как с вами сложно, могли бы сделать исключение и заговорить со мной, раз пришли. – Хозяин перестает перебирать склянки. Машет рукой. – Но что уж там. И вы правда думаете, что, будь у меня философское сокровище, я отдал бы его вам просто так? Я живу в этом городе с детских лет! Я привык покупать все за деньги! И привык, что так делают другие. Но в этом случае…

Теперь уже громко смеется Валентин. Подходит ближе, берет одну из склянок, рассматривает. Хозяин хмурится. Наконец откашливается и сухо протягивает:

– Я вас рассмешил?

– Да, – появляется размашистая надпись. – Все же я поторопился: возможно, вы не так проницательны. Я же сказал вам, что верю просто слухам. А что это значит?

– Вы испытываете мое терпение. И не только потому, что от вас воняет тухлой свининой и рыбой. – Хозяин морщит нос, отмахивается от запаха. Валентин только улыбается. Хочет закрыть глаза, но боится потерять сознание от всех алхимических таинств, способных нахлынуть мгновенно. Ощущать их разом – все равно что тонуть в ртути. – Говорите, точнее, дьявол с вами, пишите – или убирайтесь!

И Валентин пишет. Хозяин перечитывает трижды. Миг молчит, поглаживая бороду, – и не сдерживает смеха.

– Ну что же, что же, что же, больше можете ничего не говорить. – Хозяин делает какие-то записи. – Да, прав я был: вы точно прибыли к нам из Стамбула, только тамошние хитрецы способны додуматься до такого. Знаете что? Приходите ко мне в карнавал[14]. Заодно насладитесь настоящим праздником, такого-то ваши летающие мудрецы не устраивают. Мое вам слово – в карнавал все будет готово. Если вы, конечно, прямо сейчас назначите цену.

Валентин передает карандаш хозяину – жест, не требующий пояснений. Цена записана. Оставляет Валентин и иную плату. Один стамбульский рецепт, полученный от учителей-мудрецов, – жидкую удачу.

Попрощавшись кивком, Валентин готов вновь прикрыть глаза, распахнуть дверь и пойти за пьянящей мелодией Плеромы, скрытой в сияющих водах, но тут он слышит окрик хозяина – грубый, словно приказ одного из архонтов, облеченная в звук зависть, породившая смерть и установившая правление над небом. Вместо скипетра – кнут незнания.

– Послушайте один совет, хитрый гость из Стамбула. Помойтесь. Так воняя, трудно иметь дело с честными людьми. – Хозяин хмыкает. – Это мы, алхимики и аптекари, честны обычно лишь наполовину.

Валентин и правда позабыл о бытовом – хотя рано еще отпускать телесное, не готова книга, а он не постиг сокровенного знания, ибо небесный свод все так же прочен, все так же обманывает голубизной, за которой – тьма его архонтов, бесконечный холод, где блуждает слепая София. Он смотрит на закат и все так же горящую Меркурием черепицу крыш. Так ли сгорает из века в век и ложная вера?

Спросив дорогу у первого встречного – тот подозрительно смотрит на надпись в тетради, – Валентин отправляется в баню. По пути его хватают за руку и предлагают попытать удачу в игре, которая, как его уверяют, особенно нравится приезжим. Валентин радуется удали и прыти мальчика, искушающего его, видит в нем юного себя и соглашается. Ему называют картинку – Дьявол – и просят засунуть руку в мешок, вытащить карточку с картинкой наугад. Дьявол ему и достается. Валентин смеется. Мальчишка в недоумении: то ли не хочет отдавать приз, заслуженные ночатоле[15], то ли гадает, как его смогли обхитрить. Чтобы приободрить его, Валентин спрашивает, какие еще картинки можно было вытащить. Ответ прозрачен: Солнце, Луну, Смерть, Землю; древняя мудрость давно стала народной забавой. Валентин берет ночатоле, кивает в знак благодарности и, отойдя на несколько шагов, съедает их – проголодался. Только сейчас понял насколько. Идет к бане с открытыми глазами – ее не найти по запаху невероятного, – но иногда прикрывает их; хочет почувствовать странности, которыми полнится Венеция, они здесь не похожи на стамбульские: помпезные, холеные, такими не жалко похвастаться гостям города, возвращающимся из года в год, чтобы услышать новые удивительные истории. Валентин чует гостиницы, где, как говорят хозяева, обитают монстры: француженка необъятных размеров, римский великан и морское чудище с головой тигра, туловищем рыбы и руками человека; город морочит голову, живет чудесами и образами, подзорная труба Аристотеля вращается, бликует, и Валентин еще раз понимает: он все правильно написал алхимику-аптекарю. Теперь он сам – часть этой игры с разноцветными карточками: всякие знамения предрешены, они – маски театрального представления, они – заказ коллекционеров и книготорговцев. Красивы, но бессмысленны.

Валентин платит сухонькому старику у входа в баню – тот смотрит лукаво, ухмыляется, хотя плата, как и для всех горожан, невелика – и, лишь почувствовав тепло пара внутри – пара, помнящего, быть может, римских богов, консулов, матрон и легионеров, – раздевается. Заворачивает тетрадь в одежды – на всякий случай, чтобы не украли, хотя кому придет в голову: закон бань суров для бедных и богатых, здесь все равны, все обнажены, всякий, кто украдет, посягнет на жизнь или здоровье, заплатит соразмерно – и опускается в