Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Валентино ди Комето… да, в любовных ласках он, видимо, весьма искусен. Жаль, так молод. Я не желаю ему зла, Валентин. Я желаю ему знания – знания о том, что жизнь бывает жестока, несправедлива… и нужно с этим как-то справляться. А еще желаю добра своей дочери.

Пауза. В последний раз голос его звучит совсем издалека.

– Думайте, Валентин, думайте. Когда надумаете – знаете, где меня найти. Ваш юный друг расскажет. О, он обязательно расскажет.

Когда шаги дель Иалда стихают, Валентин снова прикрывает глаза, расслабляется – чувствует, как вода не до конца излечила его; где-то здесь должно быть мыло.

Все же хаос, преследовавший в детстве, настиг его в лице этого человека, Игнацио дель Иалда. Но что хуже, проклятый, завистливый демиург настиг Венецию: сомкнул свои удушающие объятия, воздвигнул свой умозрительный храм и не дает странникам обрести вечный приют – ни в жизни, ни после смерти.

Жизнь – в движении, движение – одно из ее первоначал. Так мы решили с моим старым Исфахняном после долгих уроков античной великой мудрости, смешанной с великой же хитростью, заменявшей и религию, и науку, хитромудрости, которая должна была ухватить – хоть на миг! – ускользающую суть космоса. Первоначало, говорил мне старый Исфахнян, рассказывая о Фалесе и Демокрите, о Гераклите и Анаксимене, есть то, что породило мир и погубит его, привело в движение и продолжает двигать по сей день; этим, добавлял он, для него всегда была любовь. Любовь, придающая смысл движению, которое мы ищем с древних дней: сначала созерцали статичные объекты, пытаясь постигнуть их потаенную суть, а после наблюдали за Ахиллесом и черепахой. Теперь же – да простят меня поэты и художники, что отбираю их хлеб! – мы подмешиваем движение в слова и краски, создаем динамику изображения и текста: все ради того, чтобы запечатлеть, как говорят с театральных подмостков, все чудеса чудес.

Старый Исфахнян, не изменяя себя, задавал мне и этот вопрос: что такое чудо? Тогда я бормотал нечто невнятное. Потом, встретив мою Софи, – как причудлив мир, как невозможно вместить все совпадения в строгие линии формул, зафиксировать в учебнике мудрости, нанести на карту, отметив влияние океанских течений на случайности и судьбоносные встречи, – понял единственный правильный ответ. Чудо – это первоначало. Первоначало – это любовь. Сложить два и два не составляло труда. Да только я, кажется, давно перестал складывать – сперва забросил свой трактат, потом прекратил и эксперименты: перестал ловить свет в зеркальные лабиринты, которые собрал еще вместе с отцом, больше не пользовался черным ящиком с единственным отверстием, не пытался начертить циркулем солнечный ореол и указать траекторию рассветов и закатов.

И, второй раз вырвавшись из безвременья безликого Мануцо, я жду этого чуда. Жду любви, уже расплатившись с гондольером, в условленном месте, прислонившись к сырой холодной стене: будь я поэтом, она бы шептала мне истории о минувшем; но сырость ее говорит мне только о погоде и навевает воспоминания о поцелуях и обещаниях, которые мы давали, совсем позабыв, что не сможем сдержать. Есть силы выше нас. Не физика, не математика, не воля рока – отец Софи.

Как забавна жизнь! Сморенный ожиданием, я вспоминаю наши ранние встречи, похожие на разговоры немого и глухого: впервые я увидел ее в роскошном домашнем платье с узорами, в блеске люстр и бесконечных голубых бокалов дома дель Иалда, когда пришел не как любовник – тайно, под покровом ночи, а как учитель – при свете дня, со строгим лицом и сомкнутыми губами. Старый Исфахнян настоял – даже моей любви он стал отцом! – сказав, что через третьи руки ему передавали слова дель Иалда: его дочь захотела выучиться философским и физическим наукам, а он, любящий родитель – как странно звучит! – не возражал, напротив, обрадовался, решил найти лучшего наставника. Но старый Исфахнян только улыбался и говорил, что слишком стар, зато хвастался своим способным учеником – двум молодым понять друг друга будет проще; эти слова подхватывали, передавали обратно, вновь через третьи руки. Так я и стал ее, Софи, учителем. В первое время мы общались мало и строго, как положено; она раздражала меня гордым желанием быть правой во всем, побеждать в любом споре, не имея представления ни о базовых правилах механики, ни о движении планет, ни о мудрости первоначал. Я сам не замечал, как очаровываюсь этой дерзостью. Просил ее не перебивать меня, а она надувалась, шептала, что, будь чуть глупее, нажаловалась бы отцу, но сама справится с моей – подумать только! – заносчивостью и упрямством. Нас поставили друг перед другом, как два зеркала, – и обоих пугали собственные отражения. Так я и ходил к ней месяц, привыкал к дому, знакомился со слугами – все старые, числом восемь, не считая милой Франсуазы, – но почти не заставал дель Иалда. Тот лишь изредка, мрачный, как и всегда, кивал мне при встрече и либо покидал особняк, либо скрывался в покоях; только сейчас, после случайной встречи на улице, меня волнует, что делал он все долгое время наших уроков: колдовал ли, как о нем говорят, читал ли мрачные книги запретных заклятий?

С каждым днем мне казалось, что взгляд Софи меняется: из стального, режущего холодом, он превращался в обволакивающий, сбивающий с мысли… Теперь она смотрела мимо книг – прямиком на меня. Однажды урок прошел у меня дома – о, тогда словно оказались попраны все законы мироздания! Дель Иалд одобрил затею, согласившись с моим доводом – доводом еще учителя, не любовника! – касательно редких книг и карт, коими полнилась библиотека отца и матушки. «Да, – сказал он, – в нашей семье никто не любил точных наук, моя библиотека будет бесполезна». Софи пришла ровно ко времени, в одном из чудесных платьев – она следила за модами, но не позволяла им взять власть над собой, никаких бесчисленных лент, только блестящие зеленоватые узоры на голубизне ткани, море, вышедшее из берегов. В тот роковой день это море меня захлестнуло. Мы долго молчали: сначала я доставал нужные книги, а Софи оглядывала дом; потом мы смотрели друг на друга, никак не начиная урок; и только после я прильнул к ее губам, прижал к книжному шкафу – или она была первой? Как предают воспоминания, так жаль, что не изучена до конца их природа! – и приобнял одной рукой, второй залезая под платье. Я помню эту легкость, радость, свободу и помню ее слова, когда мы наконец успокоились: «Вот вы и сдались».