Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

С тех пор уроки наши опять проходили в доме дель Иалда, но были уже уроками любви: лишь заслышав чужие шаги, мы замирали и готовились разомкнуть объятия; долго смеялись, когда шаги стихали – оказывались лишь суетным топотом одного из слуг. Милая Франсуаза, служанка Софи, кажется, обо всем догадывалась и лукаво улыбалась, изредка встречая меня на лестничных пролетах особняка, а старый коршун – тот, что явился ко мне со свадебным списком, – стал хмуриться сильнее обычного: словно почувствовал запах нашей любви, эту алхимическую гарь, показавшуюся ему отвратительной. Когда-то, за очередным спором, ведущим к новому уроку – говорили тогда о природе времени и его непостижимости, – я рассказал все старому Исфахняну; тот только захлопал в ладоши, рассмеялся и сказал после небольшой паузы: «Я рад, Валентино. Хотел занять тебя, чтобы ты не утонул в пучине горя, – думал, займу одним, а занял другим. Тем лучше».

Мой мудрый старый Исфахнян, как он был прав! Я ведь и сам чувствовал, но боялся признаться. За две недели до первой встречи с Софи, увидев родителей мертвыми в их постели – объятий они, вечные поэты, так и не разомкнули, – готов был утопиться в лагуне, ведь никакая наука не лечит от горя, не освобождает от душевных мук, не воскрешает мертвецов. Но меня забрало другое море – глубина взгляда и многообразие платьев всех оттенков синего.

В мыслях время – о, непостижимое! – летит незаметно, и я, замерзший, наконец замечаю гондолу с моим светом, моим знанием, моим чудом, моей отрадой, моей Софи! Она накинула плащ с капюшоном. Вот она расплачивается с гондольером, не задающим лишних вопросов, – все они привыкли быть немыми посредниками тайных сделок и свиданий! – вот идет ко мне, а я, обрадованный, хочу поскорее заключить ее в объятия, снять капюшон, посмотреть в глаза и поцеловать!.. Но капюшон она снимает сама.

Меня словно сдувает потоком ледяного ветра – бешеного, подобно тому, о каком рассказывают мореплаватели; ветра с характером, с душой, ветра античных времен.

Ее глаза… что с ними стало? Они не очаровывают. Страшат. Или лукавит свет?

– Софи, Софи, Софи. – Я хочу повторять ее имя бесконечно, но не решаюсь поцеловать: пугают сдержанные, холодные движения. Даже прядь золотистых волос она поправляет как-то… неправильно. – Как я рад, что ты смогла прийти, что сбежала от отца…

– Он и не держит меня в плену, – в ее голосе я слышу нотки… чего? Усталости или… равнодушия?

Я не выдерживаю. Наконец целую ее, но… не встречаю взаимности. Почему? Чем я задел ее? Словами об отце?

– Прости, Софи, – тут же шепчу. – Я не хотел обидеть тебя, просто мне казалось… неважно! Тот вечер, эта свадьба, все происходящее, я… Софи, почему ты не говорила мне? Почему не сказала, что отец нашел жениха, нет, сотворил его колдовством, как поведала мне Франсуаза…

– У нее язык без костей, – отмахивается Софи. Стараюсь не слышать замечания.

– Не подумай, я не сержусь на тебя, потому что люблю больше науки, но ты ведь знала заранее. Может, с первого дня нашего знакомства. Почему не говорила? Просто хочу понять. И… – Не могу выговорить с первого раза. Начинаю, сбиваюсь. Набираю воздух, зажмуриваюсь и наконец произношу: – Может, ты хочешь этой свадьбы?

Она молчит. Смотри будто сквозь меня. Что с ней такое? Отравила ли ее ртуть наших сердец, однажды, похоже, подмененных дель Иалдом, – раз теперь они бьются не в едином ритме?

– Раз ты молчишь, хочу верить, что все еще любишь меня. Что выбираешь остаться со мной. И… я все придумал, Софи! Просто выслушай меня. Я знаю, что нам делать. Как нам сбежать. Как нам…

– А нужно ли нам это? – Она хватает меня за руку, но тут же отпускает. Будто кто-то шепнул ей на ухо: нет. – Валентино, может, отец все делает правильно? Может, мы запутались в иллюзиях, что создают так любимые тобой призмы и зеркала, – вот ты и создал одну из таких? Может…

Она молчит. Собирается с мыслью? Не знает, что сказать? Я пользуюсь паузой и всматриваюсь в ее мутные, как болотная вода, глаза. Их мир лишен небесного света.

– Может, я и не люблю тебя. А ты не любишь меня, – она не задает вопросы, утверждает. Что случилось с ней?! Почему в этом священном, как древние капища, месте, где сказано столь много слов, подарено столь много поцелуев, она каждой фразой рушит отлаженные системы мира? Моего мира. – Ты же понимаешь, Валентино. От брака в нашем городе не сбежать. Но брак с тобой? Я не могу пойти на такое. Не могла никогда. Вот и не говорила о женихе. К чему было рушить минутное счастье?

– Софи, милая, ты… – Я кладу ладонь ей на щеку. Миг она наслаждается – чувствую – моим прикосновением. Потом резко отстраняется. – Я бы поверил тебе, скажи ты это вчера или в любую другую нашу встречу. Но теперь я вижу… Нет, это не твои слова! Софи, я все придумал, я знаю, что нам делать… я говорил с…

– Ты бредишь, – только и отвечает она, ею снова движет поток ледяного ветра. Я теряю дар речи. Ждал чего угодно – даже того, что она не придет! – но не этого.

– Софи, нет, я…

– Прости, Валентино. – Теперь она кладет руку – слишком холодную! – на мою щеку, но тут же убирает. – Я просто знаю: не люблю тебя. Это не любовь. Это… так. Игры. Эксперименты, подобные тем, что ставят ученые вроде тебя. Оставь все как оно есть. И будь что будет. Если ты любишь меня…

Еще одна пауза. Еще один поток призрачного ветра.

– То просто отпусти. – Она разворачивается и уходит к гондольеру; я даже не заметил, что он остался ждать. Кажется, слышу эхо шепота: «Прости, прости, прости, прости…» Или придумываю? Не бросаюсь ей вслед – молча смотрю, как моя милая Софи накидывает капюшон, пряча мутные глаза и холодное лицо. Гондола уплывает.

Прислоняюсь к стене: почему, почему не обладаю я даром поэта, почему камни, пропитавшиеся историями, не дают подсказок?! Сажусь на холодную землю: впервые за долгое время представляю не море ее, Софи, взгляда и платьев, а море настоящее, хищное, обрученное с Венецией, – и хочу утопиться. Нет! Прочь эти мысли. Я ученый, я поэт логики; я иду до конца, даже если все вокруг говорят, что планеты вращаются иначе, а источник света – пылающая колесница Гелиоса. Так много холода, такой мутный взгляд: несложно догадаться, что это он, колдун дель Иалд, виноват