Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

синьор Валентино. Даже не думайте. Лучше передайте от меня привет старому Исфахняну. – Он снова расслабляется, кладет руки на колени. – Как он поживает, кстати? Вы не сказали. Как жена, все еще ворчит?

– Славно. – Я намеренно зеваю, прячу листы обратно в корзину. – Он весьма славно. Но мне пора. Как-то я утомился…

– Ох! Это я вас утомил? – Мануцо вскакивает, провожает меня. В глазах тревога. – Простите, если так, но и вы поймите меня… Лучше заходите как-нибудь еще просто так, и привет, обязательно передавайте привет старому Исфахняну!

Я сухо прощаюсь, не в силах выдержать этот мир безвременья. На улице легчает. Поднимается ветер – движение, наконец-то спасительное движение. Но сам я отчего-то не двигаюсь, стою на месте: что-то звенит в голове – сперва неясно нарастает некий посторонний, назойливый шум, но вскоре он, подобно аргументам, складывающимся в доказательство нового физического закона, достигает апогея и соединяется в слово, которое я бесконечно повторяю про себя. Священник, священник, священник.

Священник. Конечно же.

Возвращаюсь. Приходится. На этот раз не избегаю вина. На вкус оно никакое, хуже воды. Такое же, как всё в этой типографии.

Он всегда касается книг, как в день, когда, выйдя из шумного стамбульского дома еврейки Эстер – мама уже расчесала его длинные светлые волосы, – нашел прямо у порога стопку перевязанных бечевкой книг: страницы порваны, переплет липкий. Он взял их аккуратно, словно они одно из волшебных сокровищ, похороненных на дне Босфора древними разбойниками, – так говорили мальчишки, родные и приемные дети Эстер, всех подряд она называла детьми, не разберешь, – и почувствовал искру потустороннего: тепло расползлось по животу, такое же, как от маминых поцелуев перед сном; такое же, как от улыбки базарного торговца в большом белом тюрбане, всегда вручающего безделушки за просто так и просящего передать здоровья матушке; такое же, как от заката, переворачивающего весь мир, – лучи отражались в море, и призрачная желтизна ползла по городу, возвращая Стамбул в царство джиннов, они, напевала мама, бродят по улицам в запретные для прогулок часы. Тогда он прижал к себе эту стопку книг – тяжелая – и, пока другие мальчишки не обращали на него внимания – было бы там настоящее сокровище, другое дело! – потащил в дом, открыл дверь боком, споткнулся, упал прямо перед хохочущей Эстер. Она помогла встать, потрепала по волосам, запричитала, обращаясь к маме – та, уставшая, бледная, спустилась на шум, – и предрекла, что он станет либо ученым, либо философом, иначе лопнет от любознательности. Мама вздохнула, улыбнулась, поцеловала его в щеку, забрала книги наверх, в их комнатушку, а он, Валентин, весь день бегал с маленькими поручениями – передать одно письмо и забрать другое, посторожить базарный прилавок и успокоить неугомонного верблюда – и мечтал ускорить время, увидеть волшебный закат – хорошо, небо было чистое, – и, очутившись в перевернутом мире, под шепот хитрых джиннов читать книги. Его учили читать по письмам, он схватывал быстрее остальных. И в ту ночь, когда мама заснула – дрожала, мерзла во сне, – в тусклом свете масляной лампы Валентин, листая страницы тайком, впервые увидел его: петуха, человека, змея. Полноту и единство.

Да, он всегда касается книг, как в первый раз. Слишком хорошо помнит, как рукописи горели.

Воспоминания не мешают Валентину. Покинув лавку старого Исфахняна, он идет, смежив веки; люди и здания вокруг – просто силуэты, его ведет запах. Мудрецы научили Валентина особому обонянию, натренировали, как породистую собаку, чуять волшебство, ощущать потустороннее с закрытыми глазами: так, когда приходилось выживать на улице, он не раз приносил им бутылки с джиннами, бесценные древние рукописи и осколки алхимической посуды. Добрые алчные мудрецы прятали все это в мешки и уносили во тьму – может, торговали с потусторонними силами?

Соглашаясь на простую сделку, Валентин понимал: он ничего не знает о колдовстве этого города, но обязательно почувствует его. И теперь он вправду чувствует – чувствует зачарованные картины, продлевающие молодость хозяевам, чувствует скверные слова, призванные разгневать море, если корабли недруга окажутся рядом, чувствует тихие молитвы, обращенные к богу единому, молчаливому, и богам старым, многоликим, давно немым, как он сам; чувствует алхимические ароматы – венчаются волшебные металлы, смердят зеленые львы – и идет по их следу, искрящемуся, как первый стамбульский снег, этот пепел, извечный пепел, падающий с небес.

Уже настроившись на ритм города, разгадав подсказки вод под его улицами, Валентин вдруг ощущает нечто иное. Не выразить словами: это свежесть, свобода, полет, легкость, манящая его, сбивающая с пути, Плерома, Полнота, радостная песнь эонов света; так ли звучит их ликование или это новая уловка омерзительного творца? Валентин хочет отвлечься, прикоснуться – он верит! – к самой мудрости, ради которой и прибыл в этот город: где еще обитать изгнанной из божественного сонма, оскорбленной собственным творением? Но Валентин слишком хорошо научился чтить договоры, вынес чересчур много уроков. Он впускает новую невыразимую мелодию в сердце, но идет пахнущей запретным знанием дорогой.

Нет улиц, есть только ощущения: он оставляет позади раскрасневшийся Меркурий, обходит зеленого льва – вонь наконец исчезает, – минует овна с тельцом и приближается к пасти свернувшегося змея; останавливается, приоткрывает глаза, делает глубокий вдох – да, ядовитый запах не обманывает. Валентин оглядывается. Куда привели его ноги? Но этот вопрос приходит в голову вторым, его опережает другой: что будет с книгой? Можно ли доверять влюбленным, пусть и рассудительным? Можно – нельзя, можно – нельзя: нет ответа, он ведь сам такой – влюбленный в истинное знание, желающий освободиться из телесной тюрьмы, сокрушить власть порочных планет и стихий, увидеть ликование света; это – высшее блаженство.

Так ли они с Валентино различны?

Табличка над дверью обещает ему лечебные мази и травы. Сколько таких он видел в Стамбуле? Валентин переступает порог. Не ошибся. Запаху больше нельзя доверять, слишком много здесь алхимического колдовства, оно жжется. Валентин открывает глаза. Хозяин смотрит непонимающе, почесывает бороду, отращенную на восточный манер.

– Чем я могу помочь иноземным гостям? – Он очерчивает руками фигуру Валентина, пальцем указывает на его одеяние. – Они ведь сами столь разборчивы в медицине. Или, может быть, вам что-то от глаз? Вы подозрительно щурились. Момент…

Хозяин гремит склянками. Валентин чиркает в тетради и, когда хозяин достает то, что, видимо, искал, показывает надпись.

– Я пришел к вам далеко не за лекарством.

– О, что же, боюсь, от немоты я помочь вам не смогу. – Хозяин пожимает плечами. Поправляет очки в тонкой оправе. – Хотя могу дать рекомендацию, и…

– Эта немота – не болезнь, а