Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

раз доверяется колдовскому запаху гармонии, что казалась недостижима день назад, – там, он знает, проще будет поговорить с собой, проще понять, кому довериться: себе, Валентину, или дель Иалду – может, судьба не просто так свела его с этим не знающим сути древних символов человеком, мнящим себя колдуном? Или колдуном настоящим?

Улицы сливаются в шорохи воды и утренние крики гондольеров, торговцев, случайных прохожих; Венеция – шум, бессмысленный, бутафорский, создающий иллюзию жизни и движения, иллюзию дома, набитого далекими, не терпящими друг друга родственниками, хотя каждый из них – не более чем странник своей жизни, прикрывающийся маской благополучия. Так Валентин, минуя мостики через каналы, добирается до источника гармонии, наконец открывает глаза и чуть не плачет от вида Санта-Мария делла Салюте – купол-бутон будто окружен потусторонним светом, нисходящим из Полноты: не искаженным, наполненным смыслами и обещаниями. Как можно войти внутрь, осквернить чистоту своим присутствием? Валентин не знает. Сомневается. Наконец решается. Входит, полуприкрыв глаза, – и мелодия всех ждущих в Полноте накрывает с головой. Двести тысяч свай держат этот храмовый цветок на воде, и оттого песня девы в короне из звезд и с полумесяцем у ног еще громче – подпитывается не только высотой, но и глубиной, – и восемь столпов купола усиливают этот полет от земли к небесам, к знанию; туда обязана устремиться всякая запертая в клетке плоти душа: Валентин больше не закрывает глаза, наслаждается игрой света и цвета – все здесь призвано ослепить, поразить, приблизить к столкновению с мудростью, по ложному представлению названной другим именем. Смотря на восемь статуй заплутавших пророков – Осии и Иеремии, Даниила и Варуха, Исайи и Симеона, Давида и Иезекииля, – Валентин все же слушает их благостную молитвенную песнь, высеченную в камне: «Да не оставит и исцелит нас моя надежда в день испытаний обрати о господь свой слух и взор из святого чертога своего господь ожидает ниспослать милость на нас мои глаза узрели спасение я дарую тебе славу в великом храме следуйте моим заповедям»[16].

Мысли здесь чище. Валентин вновь задумывается: так ли манит его предложение дель Иалда, так ли он уверен, что этот колдун, как о нем говорят, несведущ в древних знаках и просто решил поиграть с судьбой – ведь у богатых, как он объяснял, свои причуды? Три старых мудреца-учителя – до того, как каждому из них выкололи глаза, – сказали бы, что нельзя иметь дела с теми, кто взаправду называет себя колдунами, особенно здесь, на Западе, забывшем мудрость поколений. Но где его учителя теперь? От них остались истерзанные тела, прах и кости. Но Валентин возвращается к ним: что бы они, сидя на подушках, подаренных счастливым богатеем, чье давнее желание наконец оказалось исполнено взмахом их рук, в унисон сказали о Валентино? Они бы сказали – Валентин будто слышит их голоса, так целительно это место, – что любовь – величайшая благодать, что она ведет к истинному знанию, ведь сперва это любовь губ к губам, потом – любовь к мудрости, и только после – любовь к истине; под действием любви мы из гусеницы превращаемся в кокон и только потом бабочкой вспархиваем к Полноте. Они бы сказали, что он, Валентин, больше всего алчет не только знания, но и… даже от мыслей об этом слове больно – семьи; и теперь, кажется, обретает если не ее, то что-то наподобие – как мудрецы добывали еврейский мед, когда кончались изысканные сладости, подарки дворцовых повелителей судеб.

Хочет ли Валентин верить этим мыслям? Хочет. И пытается. Они вокруг него и, кажется, внутри. Но что, если только кажется? Что, если путь к истине и свету знания давно можно купить – неважно, у типографщика или дель Иалда?

Песнь гармонии Санта-Мария делла Салюте отзывается на эту мысль стоном. Или Валентин все придумывает?

Покинув Санта-Мария делла Салюте – расставаться не хочется, – он находит пожилого гондольера и пишет в тетрадке:

– До дома Игнацио дель Иалда.

Слова жгутся. Пока они плывут – улицы шумят пуще прежнего, город хочет красоваться еще, еще и еще, этот великолепный балаган обязаны видеть и слышать все, даже живущие далеко за морем, даже обитатели небес, – гондольер молчит, хмурится, наконец, не поворачиваясь к Валентину, говорит, будто общаясь с самим собой и против правил предостерегая незваного гостя – там, за рекой, царство владыки Аида, поверни назад, не рискуй.

– Вижу, вы недавно в нашем городе. По одежде вижу. – Пауза, плеск воды. – Будьте аккуратнее с дель Иалдом. С ним… говорят, шутки плохи.

– Я слышал, что он колдун. Вы верите в колдовство? – пишет Валентин.

Гондольер косится в тетрадь, кивает.

– Я верю во многое. Почему бы не верить? Но колдун не колдун – он человек богатый и, что хуже, умный. Знает, что делает. А там уж что нож в спину, что заклятие, что большие деньги – все одинаково. Одинаково опасно, конечно. – Гондольер сплевывает в воду, причмокивает. – Но, думаю, он вас ждет. Приглашал. Раз вы так уверены. Тогда будьте осторожнее вдвойне. – Новая пауза кажется слишком долгой. – Или спишите все это на мое стариковское бурчание. Не знаю, почему-то захотелось вам сказать. Вы выглядите очень уставшим – и не от долгой дороги. От жизни.

Гондольер улыбается. Потом и вовсе смеется:

– Очень вас понимаю, очень. И это в ваши-то годы…

Он замолкает до конца пути.

Трехэтажный особняк дель Иалда – такой же, как другие дома, нет в нем ничего дьявольского и отпугивающего: столь же ненадежно стоит он на воде, морочит голову смесью стилей и эпох – арабские арки над окнами переплелись со строгостью белых античных колонн, а черепичная крыша горит Меркурием, как остальные в городе. Только закрыв глаза, Валентин чувствует его – запах колдовства, сквозняк из иных миров, пахнущий болотной водой и тухлыми цветами. Валентин расплачивается с гондольером – тот кивает, поджимает губы, очевидно не решаясь сказать что-то еще, – и отправляется дальше. Стараясь не закрывать больше глаз, чтобы не видеть правды – сейчас в ней нет смысла, – Валентин стучит в резные двери. Открывает слуга, напоминающий старую птицу с по-прежнему острым взглядом, изучает Валентина глазами, молчит – хмурится, ожидая, когда незнакомец заговорит первым.

– Я к синьору дель Иалду, – пишет Валентин в тетради.

– Глухие, немые, слепые, – вздыхает слуга. – С каких пор все стали думать, что здесь богадельня? Но вам везет. Синьор дель Иалд приказал встретить немого гостя в восточных одеждах без вопросов, принять в любое время дня и ночи и проводить к нему лично. И чем вы это заслужили?