Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Он повышает голос. Брызжет слюной. Краснеет.

– Нет-нет, что вы, просто вспоминаю заветы моей матушки, – улыбаюсь я. – В этом же нельзя меня упрекать? Как вас – в вашей скверне? Но не переживайте. Все равно я вернусь к вам. Никого лучше найти ведь не смогу.

– Ладно, – успокаивается он и садится обратно. Наливает себе еще. – Возвращайся. Жду до вечера. Не придешь – уж пеняй на себя. Предложи мне хоть все деньги мира… Сам дорогу обратно найдешь?

Я киваю.

– Тогда увидимся. – Он выпивает залпом. – И да, прикрикни там на кого-нибудь, да погромче! Чтобы не расслаблялись. И если этот старикашка ошивается где-то у двери, кликни обратно – мы не доиграли.

Я не делаю ни того ни другого. Выхожу на улицу. Здесь значительно легче; почему типографии кажутся самыми колдовскими местами города, почему там искажены звуки и время, там иначе бьются людские сердца, да и вообще – что, если под людскими масками читают мне свои стихи и угощают водкой сущности иного порядка, сущности, сказки о которых так любит жена старого Исфахняна, сущности, запертые в буквы рукописи странника Валентина?

Мысли о колдовстве заставляют вспомнить Софи. До чего же плохо без ее любви! Я чахну, как одинокая олива в засуху. Ох, Софи, если бы ты могла почувствовать прямо сейчас, под чарами дель Иалда, как мне не хватает тебя!.. Какая опустошающая любовь: то ли болезнь, то ли лекарство, то ли яд и противоядие в одном флаконе; и если же это яд – так дайте, дайте мне его, я откажусь от путешествий, от науки, от красивой жизни; просто позвольте выпить яду, чтобы в сочельник, когда моя милая Софи сядет гадать у зеркальца, явиться к ней, бесплотным призраком восстать за спиной и забрать с собой. Она, знаю, добровольно возьмет меня за руку. Начнись карнавал как встарь – так последние годы жизни сетовал отец, – зимой, я бы так и поступил. В дни чудес, говорят, возможно всякое.

Что же делать? Стоит ли ждать помощи от Валентина, сбежавшего рано утром – сбежавшего, хочу верить, ради колдовского эликсира. Когда наука бессильна, а любовь беспомощна, приходится уверовать во всякое.

Не успеваю свериться с последним адресом; может, хоть магия чисел поможет, тройка и семерка – воплощения волшебства? Кто-то дергает меня за рубаху. Опускаю взгляд – вижу кудрявого смуглого мальчишку; не сразу признаю в нем внука старого Исфахняна – запыхавшегося, но, подобно деду, не перестающего хитро улыбаться.

– Ачик, ты что тут делаешь? Дедушка послал? – вопрос риторический, но ведь нужно как-то начать беседу.

– Не спрашивайте глупостей, синьор ди Комето, дедушка ведь вас обратному учил! – Лицо его сияет пуще прежнего. Он всегда был таким: жизнерадостным, солнечным – ему не нужно медных пуговиц, глаза блестят даже в минуты печали. – Зачем еще вы могли понадобиться мне?!

– Ну, не знаю, – принимаю я его игру. – Может, ты захотел мудрого совета. Или немного денег.

– Синьор ди Комето! – Ачик взмахивает руками. – У меня целый дом братьев, сестер, дядь и теть: думаете, мне их советов мало? Я вас, вообще-то, еле нашел! Оббежал все типографии, стучался домой, но…

– Так что там просил передать дедушка? – вздыхаю. – Прости, правда спешу. Сам все наверняка знаешь. От дедушки. Или дядь и теть.

– Дедушка просил передать… – Ачик задумывается, зачем-то загибает пальцы, – что этот ваш дель Иалд – полный подлец! Половину того, что он просит к столу, мы не успеем раздобыть вовремя, даже спросив родственников, родственников родственников и хороших знакомых. И дедушка просил уточнить, не против ли вы, если мы заменим…

– Ох, Ачик! – Я смеюсь, треплю его по волосам. Он дергается – делает вид, что не любит такого, набивает цену. – Поверь, это сейчас меньшее из зол, нависших надо мной. Просто передай дедушке, что все в порядке. Может делать как считает нужным. И скоро я его навещу.

Хочу отпустить его, но вдруг останавливаю. Кладу руку на плечо.

– Ачик, а расскажи мне последние новости. Ты ведь точно все-все знаешь. Было что интересного?

– Кроме того синьора, которого вы приютили? – Снова улыбка, как у его деда. – Да нет, не было ничего. Так, все как обычно: кто-то кого-то ограбил, кто-то кого-то убил…

– Может, мальчишки рассказывали тебе? – Мне до последнего кажется: что-то я упускаю. Вот только что? Неужели пытаюсь найти ключ к победе над дель Иалдом в слухах и новостях? Опять. Ничему не учусь!

– Да нет же… а хотя… – Улыбка вспыхивает ярче. – Говорили, да! Представляете, синьор ди Комето, там в канале нашли труп какого-то толстого художника. У него лицо так посинело, а чулки так вымокли, что вылитый водный призрак! Или нет, его, должно быть, утащили русалки – бабушка рассказывает…

– Но ведь водных призраков не бывает, ты знаешь. Как и русалок. – Я снова треплю его по волосам, на этот раз он не сопротивляется. – А с чего вы взяли, что это художник? Это ты, наверное, подметил? Не другие мальчишки?

– Да как было не понять! Мы все подметили. Там вместе с ним картинка плавала – не разобрать, какая-то мазня, ну да нас и быстро разогнали. Знаете, дедушка говорит…

Ачик осекается. Как настоящий Исфахнян, понимает – не время для долгих бесед обо всем на свете. Кивает, снова лучезарно улыбается и убегает. Смотрю ему вслед и вспоминаю мрачный день его рождения: казалось, город смоет с лица земли – небо разгневалось на банкиров и актеров, решило преподать им урок. В тот день мы со старым Исфахняном говорили в его лавке о том, какую роль придавали врачи древности человеческим жидкостям и какую придают сейчас: мой старый учитель шептал о смелых идеях ибн Умаля – или Сеньора, как его звали иные, – предположившего, что вода есть начало мира, первичная материя – и в то же время не материя вовсе! – в руках Бога, и, постигнув ее тайны, опустившись на самое дно океана души, получится найти камень философов, который окажется не чем иным, как потаенным «я», сокрытым от нашего собственного – что уж говорить о чужом – взора, пока его не натренируешь игрой в мистические гляделки; их, добавлял старый Исфахнян, так любил его старший сын, когда был маленьким! Он же, старший сын, и ворвался к нам в тот вечер – стремительный удар открывшейся двери громыхнул сильнее грозового раската. И мы побежали под дождем – я упал, поскользнувшись на лужах, – в дом старого Исфахняна, где вся семья собралась вокруг кровати его невестки: помню краснолицую