Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

повитуху, помню крики боли, помню своего старого учителя, взявшего невестку за руку нежно, как белоснежную деву на сонном колдовском ложе, и зашептавшего молитвы на незнакомом языке, – как странно было слышать их от него, человека разума! Малыш родился мертвым; не помогли ни эти молитвы, ни слезы матери, ни шепот повитухи. А я сидел статуей, в стороне, не мешаясь, и слишком поздно понял, что сам плачу; понял, только когда старый Исфахнян сел рядом и прошептал, успокаивая меня, хотя, казалось, успокаивать стоило его самого: «Твоей вины в этом нет, иди домой, завтра нам нужно продолжить уроки – тебе и без меня есть о чем горевать». Уходя, я слышал, как сетовали дочери старого Исфахняна: говорили – в доме их проснулись древние духи, похищающие детей из чрева матери, духи, прибывшие с родины, в мешках со специями, спрятавшиеся по углам и выжидавшие нужного момента, чтобы напитаться чужой жизнью и чужим горем, – и они вылезут вновь, почуяв новую беду, погубят другие жизни, но не покинут свое логово. Каким глупым казалось это мне тогда и каким… вероятным, нет, желанным кажется сейчас – раз возможно такое, то есть и способы расколдовать мою Софи!

Старый Исфахнян пришел на следующий день. Беседовал со мной как ни в чем не бывало. Уходя под вечер, побеспокоился о моем самочувствии, на что я ответил: «Лучше скажите, как вы». Он только улыбнулся – как получалось у него! – и сказал: «Не беспокойся обо мне, Валентино. Видел мозоли на моих руках? На сердце их еще больше. Старость – лучшее обезболивающее на свете». Когда я увидел моего учителя снова, он сиял ярче своих медных пуговиц. Он сообщил, что мальчик ожил, что в дом, пока он давал мне уроки – так рассказывали сыновья и дочери, – явился странник, пообещавший любое чудо взамен на теплую еду; получив наваристую рыбную похлебку, он сел у детской кроватки, где лежало остывшее тело – никак не решались схоронить, – и велел малышу очнуться; и малыш закричал, налился краской. Пока все семейство радовалось, странника и след простыл. Хотели назвать мальчика его именем, но спросить не успели. И назвали лучезарным, жизнерадостным – Ачиком.

Как хочется сбежать в воспоминания! Прошлое манит: беды минувших недель и месяцев решались логикой, а не колдовством. Когда падали зеркальца из моих лабиринтов, я брал у отца деньги и покупал новые; когда не мог понять, чудится ли мне второй рассвет подряд зеленая дымка над морем или это игра света, сулящая новое открытие, искал ответ в книгах – замечал ли кто-то это до меня; когда сбивался в расчетах, возвращался к записям и перепроверял, вновь чертил окружности – проблему находил в их неидеальной форме – и пытался снова, ловил на темную бумагу пропущенные через стекло лучи света. А теперь картина правильного мира рушится, как некогда осыпалась она в глазах всех, слушавших чудесные рассказы Марко Поло или лекции Коперника. Всякое действие кажется пустым, движение сводится к нулю, и подброшенный мяч больше не падает, а однажды взошедшее солнце не садится – так и заставляет черепицы крыш пылать алхимическим Меркурием.

Алхимия, колдовство – как мог я дойти до этого!

Ну ничего, осталась третья типография. И то – просто на всякий случай. Сверившись с адресом, я лениво – все силы выжала беседа с краснолицым синьором, а его водка затуманила сознание – отправляюсь в путь. Улицы, каналы, мостики, каналы, мостики, улицы – все повторяется десяток раз, и в этой бесконечно однообразной мозаике даже не найти сокрытых ответов: не собрать ее элементы ни в заклинание, ни в математическую формулу. Однако вектор моего, кажется, бессмысленного движения наконец приводит к цели – ах, как хочется начертить его на карте и изучить под увеличительным стеклом, вдруг в рисунке его таится открытие века, способное примирить науку, колдовство, религию, да и в целом – примирить всех и каждого?

Последняя типография из списка старого Исфахняна. Каменная кладка дома покрыта плесенью – шагнешь за порог, и зелень эта накинется на тебя. Дверь я открываю с трудом – она скрипит, ворчит, противится, но поддается; петли давно не смазывали. Сразу обдает холодом, как из погреба; внутри темно, окна, выходящие на воду, заколочены, словно хозяин боится слежки. Печатает книги запретных, обжигающих знаний?

Какой беспорядок внутри! Один печатный станок – самое живое, что я вижу в этой типографии. Все остальное… словно кто-то затеял уборку, но слуг в порыве ярости прогнал, а сам не справился: сломанный стул стоит прямо у печатного станка, на нем – непонятно зачем нужные, к тому же сломанные часы, куча исписанных бумаг, пустые чернильницы, покрывшиеся плесенью, проржавевшие литеры, куски кожаных переплетов, обрезки веревок – длинные и короткие – все, что ожидаешь увидеть в кладовой, а не в типографии.

– Кто здесь?!

Я вздрагиваю от этого хриплого голоса. Вглядываюсь в темноту. Хозяин, скрюченный, в непонятном балахоне, шаркает ко мне.

– Назовитесь! Объяснитесь! Почему я здесь не один…

Он наконец подходит ближе. Успеваю различить отвратительный крючковатый нос и невыносимый запах дешевого табака. Хозяин откашливается, повторяет:

– Кто здесь?! Объяснитесь?!

– Простите, если побеспокоил вас… – стараюсь я начать как можно мягче. – Но…

– Нет-нет, не надо прелюдий, я не из тех. – Хозяин машет рукой и отворачивается, будто теряя ко мне всякий интерес. – Объяснитесь или убирайтесь. Третьего не даю.

– Я пришел к вам по рекомендации синьора Исфахняна…

– С ним я давно дел не имею, – отрезает хозяин. Садится на старый стул рядом с одной из куч барахла, перебирает пожелтевшие листы – облизывает пальцы, разлепляя бумагу, подолгу рассматривает какие-то мелочи, найденные рядом: то блюдца, то зеркальца, то цепочки. – Но рад, что старик помнит старика. Нам, детям прошлого века, надо держаться вместе. Так зачем нарушили мое одиночество?

Я поднимаю корзину.

– Принесли мне вонючей рыбы? Оставьте где-нибудь. Я разберусь. – Хозяин снова откашливается. Говорит и смотрит то на свое бесчисленное добро, то в пол.

– Нет-нет, я к вам с просьбой… Не могли бы вы как можно скорее напечатать мне одну книгу? Из листов, что лежат в этой корзине? Если, конечно… – Когда хозяин наконец смотрит на меня исподлобья, я киваю в сторону печатного станка.

– Если что? Думайте, когда говорите. Вы пришли в типографию – конечно, здесь печатают книги.

– Понимаете, – собираюсь я с духом. Еще немного, и все решится, все закончится! Не здесь, так у охочего до водки. – Дело в том, что это весьма необычные тексты с… скажу так, содержанием, которое многих может напугать.

– Просто назовите цену. – Хозяин кряхтит, встает. – А мне уже