Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

ничего – но они, кивали мудрецы одновременно, меняли законы мироздания. В следующий раз встретив ее, Валентин сипло поздоровался – голос подвел – и как бы случайно заметил, что на одеждах ее остался волос. Снял его, но не выкинул, а спрятал; так и шел обратно, держа одну руку в кармане – боялся потерять драгоценную золотую пряжу.

Наступила полночь. Он сел у пыльного зеркала, еще одного подарка, на этот раз – от старой вдовы: мудрецы помнили все истории, достойные того, чтобы быть запомненными. Глубоко вдохнул. Достал конверт, вложил в него написанное от руки красными чернилами любовное послание, потом – волос, запечатал и сжег в пламени свечи, произнося волшебные слова и полуприкрыв глаза. Переживал и, завершив ритуал, тут же уснул; так торопился, что ничего не убрал поутру. Только-только взошло солнце, разогнав джиннов, а юный Валентин уже бежал, чтобы поскорее встретиться с ней, чтобы упасть в ее объятия и коснуться золотых волос… но на пороге встретил только ее плачущую мать, кричавшую на всю улицу, – сошла ли она с ума от горя или давно была такой? Она кричала, что дочь ее забрал подлец-демон, что она удавилась на шелковом платке, что некому больше прокормить двух малюток сыновей… Весь день Валентин скитался по Стамбулу, весь день вздрагивал от вида чужих теней и не смотрел в глаза девушкам – боялся, что встретит там ее взгляд, навеки потерянный. К полуночи вернулся к мудрецам – и пожалел. Они не спали: сидели на подушках, как три великих джинна – глаза, кажется, горели в темноте, – и курили кальян; с порога они обругали Валентина страшными словами – не колдовскими, людскими, – за глупость и безрассудство. Когда он не смог объясниться, промямлил что-то и готов был заплакать, спросили, как всегда, в унисон: «Ну что, доволен ты, получив любовь силой? Доволен, сделав то, чего мы просили не делать? Доволен, сделав то, чего не могут даже величайшие алхимики?» И тогда Валентин разревелся, не найдя больше слов. А они вместо того, чтобы выгнать его, нерадивого ученика, усадили на подушки рядом с собой, налили чай с успокаивающими травами, положили сладостей – халвы с медовыми орехами – и заставили съесть. Заставили дать клятву и пообещать никогда не возвращаться к заклинаниям, связывающим душу, сердце, тело; даже если не останется иного выбора.

И он дал. Не нарушил. Даже когда их, мудрецов, глаза выкалывали раскаленными иглами, а подушки рвали в клочья.

Теперь он ищет забытые слова страшного заклинания. Нарушает клятву. Мудрецы давно мертвы, а он, Валентин, не боится ни призраков, ни рока. Боится не успеть запечатать знание в переплете, как ребенок – засушить бабочку меж бумажных листов; вдруг вспорхнет, вырвется из рук, скрывшись в мистических пределах небесной голубизны навсегда?

– Правда, то, что вы написали… – Старый Исфахнян, понял Валентин, давно научился мастерству говорить обо всем на свете, не упускать ни малейшей детали и скрупулезно заниматься своим делом. Под увеличительным стеклом он изучает гравюры в одной книжице. – Про дель Иалда и колдовство… очень меня пугает. Когда-то я пытался верить только в рациональное, но слишком многое свалилось на мои старые плечи. И кое-как я подглядел в эту замочную скважину истины, а там – сплошь потусторонний свет и никаких четких формул. Боюсь я за моего юного Валентино – он ведь обязательно наделает глупостей! Если вы, конечно, не наколдуете ему спасения. А вы, я так понимаю, это и собираетесь сделать – только совсем не пойму зачем. Вы ведь заключили с ним сделку!

Валентин улыбается. Отвлекается от книги. Похоже, нашел нужную, в бордовом переплете, с причудливыми гравюрами-аллегориями: стояла глубоко на полках – то ли никто не решался купить, боясь церковной кары даже здесь, в Венеции, то ли все терялись в модных романах и сочинениях о форме и движении.

– Любовь, – пишет он. – Она так важна. Свет, любовь, знание – неужели вы не понимаете?

– Вы человек своего времени! Но совершенно истинный адепт колдовства и алхимии, только не примите за оскорбление. Просто там координаты мира – шиворот-навыворот, а у вас они вполне стройны. – Старый Исфахнян, вопреки привычке, отвлекается. Удивленно охает: – А, что вы нашли! Да, там, наверное, будут необходимые вам ответы. Эту книгу восточных таинств мне продали чуть ли не насильно… говорили, на ней лежит какое-то проклятие. Просто боялись – обычные трусы. Как много их путается в чужих системах координат, не в силах выстроить свою! – Старый Исфахнян возвращается к гравюрам и лупе. – Вы почти как отец Валентино – тот всегда говорил: «Ищи любовь». Но я все понимаю, Валентин. Не думайте, что возраст притупляет мой ум или взор. Свет, любовь, знание – все эти метафоры мне знакомы. Все тексты из ваших рукописей мне знакомы. Как хорошо, что пока я ничего не говорил жене, она бы знатно посмеялась…

– Она так привязана к мирскому? – пишет Валентин и возвращается к книге. Аккуратно перебирает страницы. Скользит взглядом по письменам, сулящим власть над джиннами, духами закатного солнца, призраками пустыни; цепляется за фразы о колдовских маках и волшебных рубиновых семенах.

– О нет. – Старый Исфахнян раскатисто смеется. – Она слишком любит потешаться надо мной, моя милая старая клуша, так и не разлюбившая золотые ленты и узоры, сорока моя ненаглядная… Что с вами?

– Простите? – Валентин сам не заметил, как отвлекся от книги, услышав ласковое «милая старая клуша», и уставился на старого Исфахняна.

– Ваши глаза. – Он щурится, будто боясь ошибиться. – Это слезы? Не говорите, что мне кажется, – не поверю. Нас, стариков, таким не проведешь. О чем вы плачете, Валентин? Точнее, нет – о чем плакали бы, не считая, что должно сдерживать себя?

– А как вы думаете? – Валентин не чувствует слез. Но верит – старый Исфахнян прав. Когда говорил о жене – внутри кольнуло. И… – Этим вас, стариков, проведешь?

– Как же умело вы держите лицо. – Он улыбается. – Думаю, вас так растрогали слова о жене. И знаете что, Валентин? Я понимаю, что вы не захотите продолжать этот разговор, – не заставляю, воля ваша. Еще мой дед, человек прошлой эпохи, говорил мне одно волшебное заклинание, которым может овладеть каждый: Исфахнянами рождаются, но ими и становятся. Понимаете? – Он обводит книжные полки руками. – Семья – не только про кровь. Это как книжная коллекция. Ее мы как следует отбираем – и чем старше становимся, тем, поверьте, тщательней это делаем. Все-все, я замолкаю! Утомил вас. Вернемся к делу?

Валентин кивает. Возвращается к книге, находит нужные страницы, закрывает ее. Пишет: «Сколько?»

– Берите так, – отмахивается старый