Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Очень бы хотелось получить книгу к карнавалу…

– Запла́тите вдвойне – и будет вам к карнавалу.

– Но как же вы… – Я оглядываюсь. Не мерещится ли? – Один?

– А как иначе? Один. Всегда один. Так проще. Была когда-то дочка – но с мужем давно позабыла обо мне, хорошо, хоть по любви, лучше им без меня и моих книг, да вы не поймете, молоды слишком, щеки вон от любви горят. – Он кусает губу. Кряхтит. – Ставьте вашу корзину, если все устраивает. Ставьте – или убирайтесь. Нечего время тратить. Время… оно и так убегает.

От слов скрюченного хозяина веет потусторонним холодом и тревогой, но он прав – время убегает. И почему-то… почему-то он, одинокий, сварливый, любящий перебирать свое добро – пока я думал, он снова принялся перекладывать вещицы с места на место, – кажется мне более надежным, чем краснолицый любитель водки. Некогда думать. Главное – сделать. И я решаюсь. Называю цену – занижаю. Хозяин не сопротивляется. Кивает. Жадно смыкает ладонь на монетах, когда я плачу половину оговоренного.

– Ставьте вашу корзину здесь, – тычет он пальцем в угол. – И приходите с деньгами в карнавал. Или присылайте кого, мне без разницы. Главное – чтобы с деньгами. А уж что там понаписано – мне тоже без разницы. Хоть дьявола восхвалять будете, хоть петь сладкие речи султану. Всё одно. Всё – слова.

– Спасибо.

– Не тратьте благодарности, – отмахивается старый хозяин. – А теперь – прочь. Мне надо приниматься за работу.

Пока он ворчит у меня за спиной, я вновь скриплю дверью – уличный воздух кажется неприлично теплым, словно я, сойдя до ледяного озера – где, где мой Вергилий! – наконец вернулся в мир живых, мир горячих тел и поцелуев. Только не суждено мне ни одного, ни второго. И как мало осталось сил! Хочется есть, да и вино не будет лишним. Да и, правда, надо навестить старого Исфахняна, еще раз сказать спасибо, поговорить о свадьбе – о, подлый дель Иалд, ты наслал на меня вдвое больше бед! – а потом разыскать странника Валентина и рассказать о карнавале…

Да, надо сделать все это как можно скорее. Надо вернуть жизнь в привычное русло. Надо вновь короновать логику и здравый смысл.

Но этому не суждено сбыться. Не сейчас. Ведь лишь дойдя до людной улицы – здесь недалеко, – я замечаю в толпе ее: это ее голубое платье, это ее пышные волосы, это ее прямая спина.

Я замечаю Софи. И, думая, что способен расколдовать ее, – ведь не мог ошибаться отец, говоря: любовь способна на все! – кричу вслед, кидаюсь навстречу и, когда она оборачивается…

Вижу ее ледяные глаза. Вздрагиваю. Но не останавливаюсь.

И снова ошибаюсь.

– Книги о колдовстве? И что же вы собрались делать?

Старый Исфахнян встречает Валентина как старого знакомого: улыбается, наливает чаю, просит не спешить, смотреть все, что интересует, и, если понадобится, спрашивать, ведь он, старый Исфахнян, никуда не торопится, его время – давно не бегущие стрелки часов, а загустевшая от ила прожитых лет вода. И его время, понимает Валентин, такое же. Вот почему порой он забывает вещи, которые, казалось, будет помнить всегда: многочисленные полезные заклинания, снимающие проклятия, разрушающие ложную видимость и помогающие найти потерянные вещи – только из стекла и металла; всем хитростям учили три мудреца, но сами никогда не пользовались сокровенными словами: кряхтели, пыхтели, ворчали, однако не, как говорили они, злоупотребляли чудесами, ведь у всего есть цена, а у знания она непомерна. Так говорила маленькому Валентину и матушка, когда в доме старой еврейки Эстер учила его многим именам бога – объясняла, как родился этот мир, и шепотом добавляла, что люди готовы убивать друг друга из-за неправильных имен, пустых отзвуков в темной пещере; если же он, Валентин, поймет ее правильно, то престанет быть странником где угодно и когда угодно – хоть на Востоке, хоть на Западе, хоть сто лет назад, хоть сто лет спустя. Жаль, она оказалась неправа; жаль, не видела его успехов в постижении истинного творца – гнилого, как фрукты иных базарных торговцев, – и не прочитала книг, что довелось прочитать ему. В том страшном пожаре, учиненном людьми, решившими наказывать за цвет глаз, длину волос и манеру речи – их голоса раздражали пленников той самой пещеры, их тени заменяли тени вещей, – матушка наверняка кричала все имена господа. Ни одно не помогло. Слишком занят он был созерцанием собственного порочного творения, слишком забывался в лестных речах отвратительных архонтов. И когда Валентин узнал правду в книгах трех мудрецов – то было единственное знание, которое, казалось, стоило крови и страданий, – то пообещал себе во что бы то ни стало открыть ее миру, чтобы прекратить вечные странствия людских душ. Стать странником во искупление собственных и чужих ошибок, но никак не грехов; нет грехов, есть только незнание.

Ища в магазине старого Исфахняна нужные книги – тот уже сложил некоторые, с его слов, особо интересные, в стопку, – Валентин вспоминает, как однажды попрал правило трех учителей-мудрецов, одно из немногих, которые они требовали не нарушать: он возжелал алхимической любви. Бегая по Стамбулу с поручениями, получая письма, конверты, чужие обрезки ногтей, причудливые изображения, предметы одежды, таинственные флакончики, книги, рассыпающиеся в руках, изрезанные ножами птичьи тушки, остатки кожаных кошелей, безделушки из цветного стекла, Валентин часто останавливался у одного дома. Там, помогая младшим братьям, гуляла она – он заставил себя забыть ее имя, но прекрасно помнил лицо: добрую улыбку, голубые глаза; волосы светлые, длинные, сказочные. Заметив его, она всегда улыбалась, махала рукой и тут же принималась заниматься делами дальше: то носила корзины с бельем или фруктами, то читала сказки успокоившимся младшим братьям, то помогала пожилой ворчливой матери занести в дом какие-то мешки. Заговорить с ней так и не получилось, Валентин не нашел в себе сил, подумал, что его голос прозвучит жалким скрежетом рядом с ее божественным перезвоном, лучащимся гармонией Полноты. Тогда, понимая, что никогда не добьется ее, он вспомнил рассказы трех мудрецов о власти над телом и сердцами. Пока они спали на огромных подушках – засыпали все трое одновременно, каждый день ровно в полночь, словно вторя движению звезд и планет, – Валентин вернулся к их книгам – мог читать в любое время – и нашел заклинания, о которых они рассказывали полушепотом, когда к ним заявлялись плачущие девушки или насупившиеся мужчины; заклинания, для которых требовалось всего