Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

помните, что ничем хорошим это не кончится. Спросите у тех, кто думал воспользоваться моим доверием – а потом находил себя насильно разлученным с жизнью, когда поделать уже нечего… Вы же встретили того художника, когда были у меня? Поспрашивайте людей о нем. Не постесняйтесь.

Дель Иалд молчит. Улыбается. Снова говорит во весь голос:

– Но, думаю, вам это говорить и не стоило. Вы все и так поняли. А пока – откланиваюсь! До встречи в дни карнавала! Не забывайте дорогу к моему дому. Поверьте, когда этот город празднует что-либо, соблазнов заплутать и раствориться в торжестве великое множество. – Дель Иалд поправляет плащ. – А мне пора. Хочется поскорее повидаться с синьором Исфахняном и его книгами, да…

Валентин смотрит дель Иалду вслед, пока тот не исчезает в книжной лавке. Постояв еще немного – какая самонадеянность в его взгляде, какая сила, граничащая с трусостью, с боязнью не получить желаемого запретного плода, не обмануть собственную создательницу! – продолжает путь. Вечный странник, теперь он странствует по этому дразнящему городу. Но скоро он остановится, найдет откровение, а вместе с ним – дом. Его дом – в знании. В свободе души. В свете мудрости.

Оказавшись у жилища Валентино, Валентин дергает дверное кольцо – заперто. Стучит, ждет. Никто не открывает. Вздохнув, садится, прислоняется к холодной стене, закрывает глаза. Сам виноват: поспешил, забыл, что Валентино ищет типографии, чтобы его, Валентина, знание, обрело форму, это часть сделки, на которую подтолкнул, видимо, шепот Полноты, всегда дающий только верные подсказки. Валентин старается не задремать. Мудрецы научили его плыть по той грани, когда сны, нападающие бесконечными многоголовыми чудищами-метафорами, не в силах навредить, но и реальность уже неощутима под ногами, земля стала тонкой воздушной прослойкой, и на ладье античного корабля – на нем ли возвращался еще один странник, Тесей, проходя сквозь врата из слоновой кости или рога, минуя границу реального и невероятного, внутреннего и внешнего, космического и мирского? – ты бороздишь воспоминания: порой они прозрачные и видно песчаное дно, полное затерянных сокровищ, а порой – мутные, полные причудливых рыб, опасно-черные в ураган сомнений.

И сейчас – впрочем, что такое «сейчас», когда и от времени Валентин отрешился, прислонившись спиной к холодной стене, но есть ли еще эта стена, сидит ли он еще у венецианского дома? – он вновь проживает все свои странствия, начавшиеся с позорного бегства после смерти трех его учителей. Нет, не бегства, они правильно шепнули ему – спасения. Валентин отплывает на корабле с торговцами, заплатив вдвойне – не хочет беспокойства, получает отдельную каюту, избавляется от лишних вопросов, – и сходит на чужой земле. Чувствует ее иное дыхание, свободное, полное воспоминаний о прошлом и надежд на будущее; грамотный, Валентин берется за новую работу – помогает считать и переписывать, учить и хитрить, работает на ростовщиков и рыночных торговцев, уличных факиров и ученых мужей, сетующих, что дети их хотят только одного – славы да признания. И так Валентин путешествует из города в город, чувствуя дыхание новых земель и порой, перед сном, пытаясь повторить его, медленно вдыхая и быстро выдыхая, иногда – наоборот, а порой стараясь не дышать вовсе так долго, как сможет. Он, вечный странник, ищет знания, чтобы потом вернуться в посещенные города и отдать им должок мудрыми книгами: общается с графами, называющими себя алхимиками и заявляющими, что застали времена христовы, с тех пор жизнь их продолжается, а не верите – просто посмотрите на обрывистые линии судьбы, изучите ладони; со слепыми всезнающими библиотекарями, во снах путешествующими по мирам звезд и садам расходящихся космических тропок; с авантюристами, готовыми менять имена, надевать женские платья и убивать всех, кого посчитают недостойными, – ради мести или вечной любви; с сумасшедшими, что зовут себя рыцарями и рассуждают о божественной мудрости словами примитивными, зато со всей смелостью кидаются на битвы с гигантами и, проиграв, не падают духом, только говорят сами с собой, решаясь на очередной подвиг; с печальными вдовами, капризами погубившими мужей и детей, одиноко перебирающими цветные леденцы, думая, что перед ними фамильные драгоценности, и шепча что-то невнятное о третьем пришествии и ста годах обещанного одиночества, об особняках, ушедших под землю со всеми страшными тайнами; со священниками, уверовавшими, что открыли истинное имя господне, но боящимися его раскрыть всуе, ведь тогда те, кто чтут План, те, кто говорят языком розы и креста, обо всем догадаются, запрут в гробу и закопают живьем; с университетскими учителями, считающими, что мир лишь иллюзия и важнее прочего смотреть внутрь себя, ведь все окружающее человека – сплошь его овеществленные мысли: прекрати думать – положишь конец существованию всего мира. Валентин беседует с каждым из встреченных, делает заметки, терпит все странности, просит доступа к книгам – иногда глупым и бесполезным, иногда – ценным настолько, что страшно прикасаться к ним. Знание его ширится, но так и не приходит понимание, как вновь сделать Полноту полной, как спастись самому – и спасти остальных – из клетки, наброшенной на род людской демиургом и его архонтами, зачаровавшими саму мудрость…

Не приходит, пока он, после многих лет странствий, поклявшийся молчать ровно пять лет, вновь не возвращается в Стамбул.

Корабль его сносит штормом, мысли путаются; чудовища снов отступают, зато реальность кусает больно, рвет когтями. Валентин слышит резкие голоса – всхлипы, вскрикивания; слышит свое имя.

И открывает глаза.

– Софи!

Я кричу – так, что оглядываются прохожие, – хотя уже стою рядом. Хватаю ее за руку, но она тут же отдергивает ее. Толкает меня в грудь. Пошатываюсь – земля уходит из-под ног, – не выдерживаю и падаю. Приподнимаюсь на локтях. Смотрю на нее, мою Софи, снизу вверх, как, наверное, смотрели герои Эллады на богинь-покровительниц, тех, кого назвали самыми прекрасными, и тех, от кого отрекались – но все же получали прощение и спасение.

Может, заколдовали не ее, а меня? Может, все, что происходит вокруг, – от странника Валентина до холодных глаз моей Софи, – просто оптическая иллюзия? И вместо солнца, воды, зеркал – всего, что отражает свет, морочит голову, – волшебные линзы, подобно тем, что используют, говорят, где-то на Востоке, дабы обманывать путников и подглядывать на много тысяч километров? Ах, какие глупости! Но только ими я себя и тешу. Нет, не хочу объяснять происходящее рационально! Формулы любви меня будоражат. Формулы нелюбви мне отвратительны.

– Валентино, – голос не строгий, не грозный, просто… пустой. Не голос моей Софи! Словно чревовещатель говорит за нее. Словно… – Что ты себе позволяешь? Я все сказала в прошлый раз. Зря