Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

пальцем по странице, записывает нечто невнятное на листке – первое время я хочу вчитаться, но после запрокидываю голову и гляжу в потолок, жалея, что там доски, а не звездное небо. Наконец он кладет получившуюся формулу – нет, не могу сказать «заклятие»! – в конверт, после добавляет что-то еще – кажется, волос? – и озирается в поисках чего-то. Догадываюсь: открываю ящик стола, достаю пухлую свечу и отцовское огниво. Странник Валентин кивает – зажигает фитиль, ждет, пока оплавится воск, сверяется с книгой. Запечатывает конверт, капает несколько капель и, когда они чуть густеют, размазывает большим пальцем – как только не обжигается?

– Теперь решение за вами, – пишет на чистой странице.

– А разве может здесь быть иное решение, кроме очевидного? – отвечаю я, вновь запрокинув голову. Никаких звезд. Конечно. Дома, города – все ловушка, созданная человеком для человека. – Но утром, Валентин, я не хочу вас видеть. Переночуйте – и убирайтесь. Делайте что угодно, но не под моей крышей. Вы предали меня: откуда мне знать, что не пообещали мерзавцу дель Иалду моей смерти? Уходите. Наберитесь сил за эту ночь и уходите. Понятно?

Странник Валентин почему-то улыбается. Берет книгу, тетрадь и скрывается в отведенном ему углу дома.

Я же резко встаю – так, что кружится голова, – хватаю конверт, надеваю плащ и спешу на рынок: пусть вновь молчат гуси и умоляюще смотрят стеклянными глазами рыбы, в этот раз я сам буду творить колдовство, пятнать руки необъяснимым, вместо того чтобы изучать очередную карту, рассчитывать движение выбранных наугад тел или постигать природу света, божественного, как твердят некоторые, в своей сути. Нет, этот день, эти самые мгновения становятся черной меткой на моей ученой жизни, воспоминанием, которое стыдливо прячешь и лишь изредка открываешь самому себе и близким людям – остальные засмеют, причислят к адептам ржавых истин и выкинут из всякой приличной беседы за борт, туда, где плещутся холодные волны слухов.

Одолевают сомнения: что, если Валентин заключил сделку с дель Иалдом и конверт его не то, чем кажется? О, он, пусть и немой, сладко говорит – как доверять ему? Я бы и не поверил. Проверил бы десять раз. И десять раз переговорил бы со старым Исфахняном. Но что мне остается сейчас? Если конверт этот навредит нам с Софи, если окажется пропитан черным колдовством… Нет! Я ведь тогда ничего не смогу. Значит, не стоит и думать об этом.

На рынке лихорадочно осматриваюсь – ищу нашу старую Франсуазу. О, сколько раз она, в молодости избавившаяся от ребенка, которым одарил ее сладострастный хозяин – эту историю она рассказывала лишь немногим, – выручала нас с Софи. Молчала, зная всю правду о тайном огне, полыхавшем между нами, огне, как она говорила, способном разом, без всякого колдовства – тут она обычно крестилась, – зажечь все свечи огромного города; превосходно играла свою роль: ахала и удивлялась в присутствии дель Иалда, твердила, что у Софи болит голова от высоких голосков ее подружек-сплетниц и мужчинам – уж тем более столь важным и мудрым, как дель Иалд, – не стоит даже задумываться об этих глупостях, если они сами не хотят страдать от головной боли. Я часто встречался с ней здесь, на рынке, чтобы передать Софи послание, – мы не пользовались бумагой, доверяли слова чужим устам; мы условились, что каждый вечер Франсуаза будет приходить сюда за свежей зеленью и рыбой к столу дель Иалда: колдуны знают толк в хорошей еде, они – покровители роскошных пиршеств и громких праздников. А есть ли покровитель у меня, потерянного, сгорающего от любви ученого, против воли связавшегося с чародеем? Хорошо бы им стал древний Меркурий, плут, вор, властитель всех переменных, острый и скорый на язык, – может, так ноги вели бы в нужную сторону и я бы не дергался при виде скромных коричнево-белых платьев, только чтобы миг спустя остановить себя. Нет, не Франсуаза. Другая.

Наконец я вижу ее – выбирает рыбу, размахивает руками перед краснолицей торговкой, очевидно сбивая цену. Забыв о приличиях, просто хватаю Франсуазу за локоть – она вскрикивает. Боюсь, что ошибся. Она отталкивает меня, но, едва обернувшись, охает, прикрывает рот ладонью, краснеет.

– Синьор Валентино! – говорит громко. Тут же переходит на полушепот, сама отводит меня в сторону, позабыв о рыбе. – Ох, синьор Валентино, это просто ужасно, ужасно!

– Что-то случилось, Франсуаза? – Так много ужасного вокруг. Не знаю, о чем думать.

– А вы разве не заметили?! Моя бедная Софи! – Франсуаза чуть не плачет. Никогда не скрывала порывов души, наоборот, самую малость преувеличивала, чтобы всякий точно понял ее настроение. – Она стала холодной, как морская вода: ничего ее не радует, все не нравится, отвечает остро, не хочет даже, подумать только, разговаривать о наболевшем – а ведь обычно кидалась мне на грудь, как на подушку, и плакала, плакала, плакала! То от причуд своего отца, то от тоски по вам.

– Это-то я, увы, заметил одним из первых. Милая Франсуаза, молю, помолчите мгновенье и послушайте! – Я вытаскиваю из внутреннего кармана конверт. Протягиваю руку вперед – и тут же отдергиваю. Может, не стоит? Что, если… нет, никаких «если»! Остался единственный шанс. Прижимаю конверт к груди.

– Ох! Как опасно сейчас обмениваться письмами, Валентино…

– Нет-нет, это не то, что вы думаете. – Я собираюсь с силами, вздыхаю, гоню дурные предчувствия прочь, трясу конвертом для наглядности. – Милая Франсуаза, нужно передать это Софи и сказать… чтобы она его сожгла, ни в коем случае не ломая печати. Скажите, что купили его у какого-нибудь алхимика, когда разговорились с ним, вспомнили о ее, моей дорогой Софи, сохнущих волосах и…

– Она рассказала вам?! – Франсуаза прикрывает рот ладонью. Я отвожу ее еще дальше, туда, где шумит, толпится народ.

– Нет, скажем так, мне рассказал… один мой недавний знакомец. Мудрец, странник, колдун – зовите как хотите. Послушайте, милая Франсуаза, все это неважно. – Я беру ее за холодную морщинистую руку. – Важно, чтобы Софи сожгла этот конверт сегодня же, с наступлением темноты. Ни в коем случае не открывая! Это поможет. Может быть. Вернет мою Софи. Нашу Софи… – Я смотрю в ее заплаканные глаза. Еще чуть-чуть – и она разрыдается. – Вы поможете мне, милая Франсуаза? Быть может, это сработает. Но только быть может. Если вдруг вы заметите, как дым от конверта почернеет, заискрится… или… нет! Простите. Не думайте об этом. Фантазии.

– Вы дурак, Валентино, – все же она дает волю слезам. Лезет за платком, утирает глаза, шмыгает носом, – если подумали, что я не помогу вам: хоть сейчас, хоть завтра, хоть вчера.