Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Валентин вздыхает. Устает наблюдать – голова болит пуще прежнего. Грубым ударом отталкивает незнакомца, а потом смотрит в глаза так, как учили три мудреца, когда Валентин впервые столкнулся с бродяжками, чуть не отобравшими письма с тайными пожеланиями, – еле ноги унес; смотрит взглядом, видящим потустороннее, чудесное и, как говорят некоторые, дьявольское, – взглядом, который чудится другим огненным.

Незнакомец отшатывается за порог. Хватает выроненную бутылку. Допивает остатки, покрепче прижимает к груди, будто это – его последняя связь с реальностью.

– Дьявол… – шепчет. – Но ничего, ничего, дьявол тебе не поможет, ведь я…

Валентино, пришедший в себя, захлопывает дверь. Щелкает щеколдой.

– Ничего! – слышно эхо удаляющегося крика. – Ничего, ничего, ты у меня еще попляшешь! Я все о тебе знаю! Мануцо мне все о тебе, паршивец, рассказал! Все…

Пока Валентино тяжело дышит, сев у двери и прислонившись к ней спиной, Валентин берет тетрадь и пишет:

– Надеюсь, книгу вы отдали не ему?

– А будто вы не догадались по его представлению. – Валентино вытирает пот со лба. – Нет. Уберегло. Уж не знаю что – может, эти ваши мистические узоры судьбы и странные рисунки. Ничего больше не говорите, Валентин. Спасибо за помощь. Просто возвращайтесь спать. И я – вернусь. Только усну ли? Снится какая-то чепуха.

– Мне тоже.

Прочитав, Валентино усмехается. Встает.

– Правда? Я думал, колдунам всегда снится чепуха. Только они видят в ней формулы заклинаний. Доброй ночи, Валентин. Не думайте, что ваше геройство изменит мое решение.

Валентино скрывается на втором этаже – слышно, как скрипит кровать, когда он, очевидно, без сил, падает на нее. Тогда Валентин делает в конце тетради важную пометку, о которой забыл перед сном, и засыпает. На этот раз никаких снов – только белизна, а под утро – беспокойство и барабаны в голове. Просыпается от очередного стука. Встает резко, уверенный, что вернулся ночной гость. Не успевает подойти к двери – уже видит Валентино, открывающего щеколду, с тяжелым подсвечником из темной бронзы в руках.

– Я же сказал, – скалится Валентино с порога, замахиваясь старинным оружием. – Убирайся или…

Валентино вдруг замолкает. Опускает руку с подсвечником.

– Ачик? – спрашивает удивленно.

Валентин выглядывает в дверной проем: видит кудрявого мальчика, беспокойно переминающегося с ноги на ногу. Глаза красные. Заплаканные?

– Ачик, ты что, плакал? – Валентино, не выпуская подсвечника, опускается на колени, вытирает глаза мальчика. Треплет по волосам. – Ну-ну, Ачик, скажи, что случилось?

Тот молча обнимает Валентино. Когда он выпрямляется и приглашает мальчика в дом, тот наконец-то говорит – вполголоса, но Валентину слышно; как и всегда – слышно правду против его воли.

– Синьор Валентино, меня отправила к вам бабушка… – Пауза. Растерянный взгляд. – Синьор Валентино, дедушка… умер.

Подсвечник падает на пол. Звон оглушает. С таким звуком разрушаются надежды. Валентин надеялся, что последний раз слышал его, покидая трех старцев; но всё – спираль, затянутая демиургом в тугой узел, и не развязать ее без волшебных уловок; всё – тюрьма; всё – странствия.

Всё – бьющиеся ртутные сердца, отравляющие парами осколков.

Часть вторая. Всезнание Василида

Что это было?

Помню только, как обожглась о пламя свечи, выронив остатки конверта, переданного моей верной Франсуазой, и как уставилась на собственное отражение. Потянулась к зеркалу – я ли смотрела на себя или какая-то холодная утопленница? – но побоялась, что стекло растает, как лед от пламени, все еще, казалось, трепыхавшегося на кончиках пальцев. Отдернула ладонь. Усмехнулась собственным мыслям. Как похожи на стихи! На стихи… Я успела разлюбить их? Почему еще недавно наслаждалась строгостью реальных форм больше, чем неуловимыми образами? Почему рассматривала картины, купленные отцом, в поисках изъянов, а не ради того, чтобы раствориться в цветах и найти в глазах портретов, выписанных так правдоподобно, ответы на терзающие ум вопросы?

Не помню. Теперь стою, всматриваясь в отражение, поднимая то правую руку – обожженные пальцы щиплет, – то левую, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и слежу, так ли поведет себя зеркальный двойник. Он не подводит. Почему тогда глаза его – не мои? Печальные, холодные – а, нет, вот и они оттаивают! Но отчего тогда я не слышу ударов собственного сердца? Кладу руку на грудь. Отражение повторяет. Ничего не чувствую. Быть может, я умерла? Быть может…

Нет, сердце бьется. Но ему чего-то не хватает – как букетов из роз, тюльпанов, ирисов и полевых ромашек картинам, заполняющим наш дом; слишком грустны смотрящие с полотен прекрасные девы и кавалеры, хочется подарить им цветы или книги – пусть вспомнят, что такое любовь, пусть вернут себе радости жизни, запоют серенады.

Любовь. Вот чего не хватает, наконец понимаю. Любви. Какое знакомое и чуждое слово. Смогу ли произнести его? Пробую, наблюдаю за отражением. Поначалу губы отказываются шевелиться. Потом получается глупый стон. И, наконец, говорю вслух, неуверенно, словно впервые в жизни: «Любовь». И тут – подслушивала за дверью, как и всегда? – в комнату врывается Франсуаза. Обнимает меня, плачет, щебечет быстро-быстро, как встревоженная одиночеством птенцов птица, – должна ли я понимать этот язык? Должно ли мое отражение? Постепенно начинаю разбирать слова, она жалеет меня, сквозь слезы говорит: «Вы наконец-то вернулись, я уж боялась, что ничего не получится и фокус окажется пустой обманкой, ах, синьор Валентино, какой молодец, помните ли вы синьора Валентино, пожалуйста, улыбнитесь, дайте мне посмотреть на ваш палец, вы обожглись, нужно скорее обработать рану и потушить свечу, скорее потушить свечу…»

Она слюнявит пальцы и действительно тушит огонек. А я, вновь научившаяся говорить, прошу ее рассказать помедленнее, успокоиться. Несколько всхлипов – и она, верная Франсуаза, рассказывает, а я не перебиваю, лишь иногда поглядываю на отражение – вдруг подслушивает? Отражение глядит на меня. Я слушаю все: о роковой ночи, когда хищно смеялся отец, – почему все считают его смех столь хищным? – о черном заклятии, моих холодных глазах и руках, об отвергнутой любви и спасительной авантюре с письмом. Сначала кажется, что Франсуаза придумывает на ходу, пытается приукрасить события, смешав их с сюжетом одного из романов, что я даю ей почитать, когда бессонными ночами заканчиваю сама; или с увиденным в любимом ею театре.

И вдруг обжигаюсь снова – воспоминаниями. Ноги подводят – тряпичные, как у куклы, таких отец покупал мне в детстве, приносил домой, а я плакала, пряталась по углам, до того они казались уродливыми, и не красили их ни новые платья, ни маленькие шляпки,