Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Он так же обычно говорил о вас.

Я смотрю на старого Исфахняна – вдруг чудесным образом оживет, вдруг в дом войдет странник Валентин с волшебным оживляющим зельем в фиале из черного стекла? – но все равно чувствую, как его жена улыбается.

– И, Валентино, послушайте, насчет свадьбы…

– Не надо, – я наконец поворачиваюсь к ней лицом. – Бросьте, оставьте эти заботы. Не до этого. Как-нибудь справлюсь сам. А если не справлюсь – что же, значит, придется вернуться к науке. К неоконченному труду. К зеркальным лабиринтам… Не такой плохой исход. Я ведь ученый – был им когда-то.

– Нет. – Ее морщинистое лицо, как всегда, мягкое, а глаза – стальные. – Не брошу. Мы не бросим. Это была его последняя просьба, Валентино. Последнее, что он сказал, когда попрощался со всеми нами. Прислушайтесь: может, стены еще помнят эти неостывшие слова. Так, по крайней мере, обычно говорят. Я не могу подвести его. Никто из нас не может.

Неужели кажется? Замечаю в ее глазах слезы. Сжимаю морщинистую руку своими ладонями – и тогда жена моего старого Исфахняна дает себе волю, плачет, не стесняясь.

– Если бы он узнал, что я сам попросил, – улыбаюсь с трудом, – то не был бы против. Да и вас бы он никогда не ослушался.

– Он всегда был дамским угодником. – Она пытается даже рассмеяться. Получается неуверенно, как и у меня. Кажется, мы оба это понимаем. – Но нет, Валентино, не заставляйте меня проклинать себя до конца дней. Я уже проклинаю.

Хочу спросить «из-за чего же?», но она кивком просит подойти к кровати. Отпускает мои руки, берет небольшой медный таз, наполненный горячей водой – вижу еле различимый пар, – и говорит:

– Я хочу, чтобы мы с вами опустили его веки, Валентино. Он так хотел.

Какие могут быть слова? Ополаскиваю руки, встаю у изголовья кровати. Жена старого Исфахняна делает то же самое – убирает таз, встает на противоположную сторону. Смотрю на нее, жду сигнала – она закрывает глаза, бормочет что-то на незнакомом языке, потом, вновь посмотрев на меня, кивает. Мы двигаемся почти синхронно – сам не понимаю, как так выходит. Закрываем глаза моего старого учителя – лицо его, кажется, становится спокойнее и добрее. Улыбка словно оживает.

Когда он помогал хоронить моих родителей – я, беспомощный, как и сейчас, не обросший шерстью звереныш, только рыдал, – то вновь созвал всю семью, и они, Исфахняны, решали вопросы денежные, бумажные; они помогали с гробами, с отпеванием, с посетителями отца, сперва поплакавшими, но после вспомнившими о неоконченных делах. И тогда мой старый учитель сказал – прямо после отпевания, когда я пустыми глазами всматривался в фигуры святых и мучеников; сказал, что правда – в смерти.

Но он никогда не сказал бы, что в смерти – жизнь и радость.

– Расскажите, – я стою, почти не шевелясь, все еще смотрю в лицо учителя, будто он вот-вот сам поведает все мне, заспорит, и мы заведем беседу о философии и науке, о свете и первоначалах, о движении и о природе души, и беседа эта окажется целительной, поможет ему встать на ноги, а мне собраться с силами, – что случилось? Как это было?

– Ему просто стало плохо. – Жена старого Исфахняна вновь ополаскивает руки, умывает лицо над медным тазом, вытирает пестрым полотенцем, лежащим рядом. – Так он сказал всем нам, когда мы окружили его. Сказал, что просто надо полежать, а потом попросил одну меня остаться рядом – и все рассказал. Про вас, Валентино, про эту свадьбу и про… ох, нет, я не должна вам говорить, но я…

Она тяжело вздыхает. Утирает слезы красивым платком – кажется, мой старый Исфахнян рассказывал, как случайно увидел на рынке и решил подарить, ведь пестрые узоры показались значимыми, напомнили чем-то о пережитых вместе радостях и горестях.

– Нет, я нарушу еще одну его волю, Валентино, и скажу вам. Его отравили…

– Но что за яд, от которого чернеют губы? – я не выдерживаю, перебиваю. Зачем трачу время на слова? И так уже знаю ответ. Догадываюсь.

– Его отравил Игнацио дель Иалд, – заканчивает она. – Он сам рассказал мне это. И просил не говорить вам, Валентино. Но я подумала… Стойте, куда вы? Не наделайте глупостей, ох, Валентино!

Я отворачиваюсь от кровати, лишь заслышав первые буквы имени этого отвратительного колдуна, губителя всего прекрасного и дорогого мне. Останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы ответить напуганной жене старого Исфахняна:

– Как «куда»? – даже не задумываюсь о словах. Они нашлись сами собой. – Бороться с колдовством. Слишком много его в нашей жизни. И слишком мало в ней стало света.

Я миную толпу шумных родственников, успеваю потрепать по кудрявым волосам Ачика, даже улыбнуться ему, но на улице вновь забываю о городе настоящем и окунаюсь в город прошлого: слышу слова учителя, сказанные однажды отцу, как всегда веселому, но задумчивому в разговорах со старым Исфахняном. Тогда я, думая, что узнаю больше о себе и других, часто подслушивал их беседы после уроков, притаившись под дверью отцовского кабинета, где теперь сам сижу в свете масляной лампы. Отец спрашивал о моих успехах, а старый Исфахнян, вопреки моим ожиданиям, смеялся и говорил: «Он весьма уперт, ваш Валентино, и пусть это не идет ему на пользу сейчас, когда он не готов менять ошибочные суждения и представления о мире, потом, стоит ему чуть подрасти и подучиться, и он свернет горы, потому что не остановится на полпути – это ли не качество настоящего ученого или поэта?» Отец смеялся в ответ, хвалил старого Исфахняна за его чудесные уроки и славные речи. Потом, в последние месяцы перед смертью, он признавался, что тоже порой слушал наши беседы краем уха. И никогда не рассказывал о происходившем за дверями кабинета мне. А я морщился, слыша о поэтах, и наполнялся необъяснимым теплом, когда старый Исфахнян сравнивал мою упертость – которой я, впрочем, тогда не ощущал – с истинной ученостью; лелеял надежды, что так и будет и наши маленькие споры в окружении книжных шкафов перерастут в мои споры со всем миром: в новых теориях, переписках, книгах и университетских выступлениях. Тогда я хотел с этим миром бороться. А теперь хочу примириться с ним, неумолимо толкающим меня в колдовское болото, откуда нет выхода – оно утягивает все глубже, и, кажется, я так увяз, что никто не сможет подать спасительной дубовой