Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

устройство, пока он, отец, не возвращался домой и, с его слов, еле сдерживал гнев, – только матушка, клавшая руки ему на плечи, не давала закричать. Подводя итог этой истории, отец всегда говорил две вещи: любопытство ведет великие умы, а любовь – сильнейший антидот; так он переиначивал свою главную жизненную формулу, которую не забывал ни на миг, даже погрузившись в расчеты или погрязнув в деловых неудачах. Любопытство ли привело меня сюда? Сперва в объятия Софи, потом – в руки Валентина, потом – в дом дель Иалда и вот теперь в эту комнатку, куда я тайком заглядываю, проверяя, не затаились ли рядом внимательные птицы-слуги?

Убедившись, что никого нет, я делаю еще пару шагов – и отчетливо вижу неоконченное полотно на мольберте; краски, пусть и свежие, чересчур бледны, будто выцвели от времени, как на шедеврах прошлого. Ничего не разобрать – и нет, это не воля художника, не одна из картин Тинторетто, обожаемого Софи, где для понимания нужен четкий взгляд, умение трактовать зашифрованные детали, отыскивать иголки в стоге сена; и не одна из пышных работ Боттичелли, смысл которых можно постичь, только прикоснувшись к мудрости древних, к их богам и, как говорил старый Исфахнян, к их даймонам, вечным спутникам, незримым братьям-близнецам: желанию постичь все и желанию не знать ничего. На полотне ничего не разобрать. Неужто колдун дель Иалд запечатлел мою жизнь, так же смазавшуюся за последние дни, из выверенного чертежа Леонардо ставшую безвкусным месивом красок, – даже я ощущаю полнейшую дисгармонию, но потом… потом слышу чье-то глухое шарканье, отвлекаюсь, перевожу взгляд и вижу другую до боли знакомую картину. Где мог видеть ее? И почему она стоит здесь, рядом с этой…

Но нет. Я наконец понимаю. Все, кажется, встает на места – кубик к кубику! Все так… просто и логично. Подсказка – в цветах. Вновь смотрю на картину и на невысохшую мазню – лучшего слова не подобрать. Не успеваю вглядеться. Шарканье все ближе. Я выхожу из комнаты, ускоряю шаг, начинаю придумывать легенду для слуги – вдруг поймает меня, схватит костлявой рукой, напоминающей птичью лапу, потащит обратно к хозяину, в залы, где вода накрывает с головой? – и не сразу замечаю, как кто-то прикасается ко мне, с силой дергает и резко утягивает в темноту.

Прикосновение теплое – так непривычно для этого дома, северного моря, дворца льда и холодных морских вод. Прикосновение нежное, знакомое… Я узнаю его.

Софи! Это моя Софи! Моя настоящая Софи!

Мне хватает ума не выкрикнуть это вслух. Я замолкаю и иду, куда меня тянут.

Как только дверь за спиной захлопывается, позволяю себе воскликнуть, тут же прикрыв рот рукой:

– Софи!

В ответ получаю поцелуй. Губы теплые. Глаза – теперь я отчетливо вижу их – сверкают озорством.

Большего мне и не надо.

Затаившись на лестнице, в тени – как жаль, что это не тень волшебных рощ и звучит там не воркование любовников, – я подслушиваю отца и моего Валентино там, внизу. Слова глухие, будто под толщей воды, но я догадываюсь о сути разговора по интонациям; мне важно выхватить каждую фразу, как иной даме – получить в подарок сверкающее колье или тоненькое кольцо. Одновременно вспоминаю, вспоминаю, как отец рассказывал мне сказки, все сплошь жуткие, такие, что половину ночи я не могла уснуть: про ужасных карликов и похитителей детских глаз, про потерявшихся в лесу мальчиков и девочек, забывших человеческий язык, про солдат с оловянными сердцами, про ослепших художников и оглохших музыкантов; делал отец это не со зла, не хотел напугать меня – улыбался и не понимал, почему я плачу, успокаивал, но не мог рассказать ничего другого, пока в нашем доме не появилась верная Франсуаза и не приучила меня к красоте во всем: речи, одежде, жестах, даже в волшебных историях. Отец, видя, как я взрослею, называл меня фарфоровой куклой – но, сказанные его голосом, эти слова извращались, заставляли мысленно рисовать жуткие картины: я представляла холодную немую куклу с огромными глазами – ужасными настолько, что, если всматриваться в них долго, увидишь бездну, а в бездне этой – глубины ада или, того хуже, глубины себя самого. И вот сейчас, слыша голос отца – с годами он не менялся, только креп, попирая все законы мироздания, – я вспоминаю ужасные сказки и воистину чувствую себя фарфоровой куклой, проклятой девочкой с заледеневшим сердцем. И знаю, что там, внизу, есть тот, кто, подобно сладкоголосым поэтам Античности, знавшим толк в метаморфозах души и тела, может оживить мое сердце – превратить ртуть в кровь. Мой Валентино.

Не сразу понимаю, что голоса становятся громче. Слышу приближающиеся шаги. Оглянувшись, чтобы не наткнуться на бесшумных слуг – они любят, как говорит Франсуаза, чертями выскакивать из табакерок, – отступаю к своей комнате, прикрываю дверь, но оставляю щелку, чтобы следить. Дожидаюсь их – отца и моего Валентино, – провожаю взглядом. Когда они скрываются за дверями обеденной залы, не слышу ничего, кроме тиканья часов и шарканья слуг, которых, очевидно, отец отпустил: он любит разговоры с глазу на глаз, так сила его голоса, взглядов и жестов увеличивается многократно, так из коллекционера он становится полноправным хозяином дивного колдовского сада, полного черных маков и обманутых мальчиков-звезд. Но я не отхожу от двери. Мне нужно дождаться его, Валентино. Увидеть, прикоснуться, поцеловать, спросить, каких глупостей я успела наговорить, заплакать, признаться, что это была не я, а зазеркальная русалка, и только потом вновь взять себя в руки, стать готовой спорить обо всем на свете. Кажется, если я не поговорю с ним сегодня, то не сделаю этого уже никогда – больше не распустятся никакие цветы нашего дома, и я, от холода вновь свернувшаяся бутоном, никогда не зацвету пышно, по-летнему, под лучами ласкового солнца его любви; только буду покрываться инеем слов моего отца и чахнуть, чахнуть, чахнуть…

Я жду. Теряюсь в мыслях. Вздрагиваю, когда слышу звук открывающихся дверей. В щелку вижу Валентино, идущего в мою сторону, готовлюсь выскочить, поймать его за руку, но он останавливается у другой комнаты, заглядывает туда и, услышав то же, что и я, – шарканье слуг, – продолжает путь. И вот я хватаю его, тяну за собой, захлопываю дверь и целую, позволив произнести мое имя. Смотрю в его испуганные глаза. Молчу – только глубоко дышу. Правда ли комната наполнилась ароматом роз, или я выдумываю?

– Софи, Софи, Софи, – повторяет мой Валентино, обнимая меня за талию. Смотрит в глаза, словно проверяя, что его не