Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

беседы, делали вид, что ничего не случилось, но она приходила к нему еще трижды и с каждым разом была все настойчивей, а он, Валентин, продолжал вставать и уходить, вставать и уходить, вставать и уходить. Тогда, отложив вечерние книги в сторону, она спросила: неужели он, не похожий ни на аскета, ни на евнуха, ни на пораженного королевской болезнью, боится признаться ей в чем-то? И он признался большими чернильными буквами: «Я ищу знания. А знание не терпит страстей». Она рассмеялась и, взяв бокал вина – он всегда пил воду в библиотеке, вслушивался в осуждающий шепот книг, – закончила ту беседу одной фразой: «Тогда никакое это не знание. Так, сухая листва – а не крона цветущего дерева».

После тех слов Валентину приснился странный сон – такого яркого не видел никогда, даже в детстве, когда, владея волшебным мечом и щитом, боролся с могучими джиннами и не хотел просыпаться, вновь бегать с поручениями. Он видел всех встреченных за время долгого странствия: и старого алхимика с сыном, и хвастливого университетского профессора, и вдову-искусительницу, и даже тех, чьи лица не узнавал. И все они сидели у одного очага и ели из одного глиняного горшка, и почему-то было так легко и тепло, будто вот-вот и Валентин вознесется до мистических пределов – не нужно ни обетов молчания, ни книг мудрецов, ни причудливых символов. Потом Валентин заметил неугомонных малышей, почему-то похожих на него, и, уже просыпаясь, услышал далекое, неразборчивое слово – нет, все же разобрал его, но заставил забыть. Зато запомнил сон. И – это Валентин понимает теперь, на улицах Венеции, – к нему стремился: своему очагу, своему котелку, своим людям.

Они с вдовой долго не общались, только кивали друг другу, вместе трапезничали, но в библиотеку ходили в разное время. Когда Валентин выходил на прогулку, соседи, явно жалея его, попавшего в лапы «ненасытной паучихи», шептали, что он продержался дольше остальных. Они, соседи, переживали за него – какие коварные планы успела сплести сладострастная вдова? Но планы ее были просты – однажды, не выдержав, она явилась в библиотеку с Валентином в одно время, положила стопку толстых книг, поставила бокал вина и прошептала: «Я больше не могу!» Как бы истолковали это ее соседи? По-своему. Но ночью она не пришла в его спальню и больше не пыталась ни разу, зато возобновила беседы. И в последнюю ночь в особняке, прежде чем продолжить странствие, Валентин сам явился к ней – она не запиралась – и подарил ей то, чего она хотела, оставив спать с хитрой кошачьей улыбкой на лице. В его же голове всю обратную дорогу – вещи он собрал быстро – звенело ее «Я больше не могу». А он не мог больше искать знания, не слушаться своего тела, держать легион жалящих насекомых-страстей в узде. Тогда решил: странствие подходит к концу. Оставалось посетить всего два города. Услышать призрачный шепот трех мудрецов и плеск вековечных вод.

Теперь Валентино, выйдя на нужную улицу, сам повторяет: «Я больше не могу». Ускоряет шаг, стучится в дверь – та ли, или он ошибся, ведь в карнавал все не то, чем кажется? – и ждет мучительно долго. Слышит кашель, ворчание, шарканье, скрип петель. Смотрит прямо в серые глаза старика типографщика, внимательно изучающего его.

– А, – хрипит тот. – Вы не один из этих пузатых чертей. Сжег бы всех их, да какие мои годы… Зачем пожаловали?

Валентин быстро делает запись. Показывает старику. Тот щурится, молча шевелит губами. Вздыхает:

– А, вы тот самый. Пришли за книгой? Надеюсь, деньги у вас с собой. Проходите. Моя типография сегодня – единственное место во всей Венеции, где тихо…

Старик впускает Валентина. Тут же захлопывает дверь. Откашливается, роется в груде беспорядочного мусора – Валентин даже не вглядывается, не пытается понять предназначение каждого из пестрых предметов, – находит очки, надевает, сверяется с заляпанными бумагами. Поднимает глаза на Валентина. Собирается что-то сказать, но Валентин уже кладет на захламленный стол мешочек монет.

– А с вами приятно иметь дело. – Старик сминает бумаги. Убирает очки обратно в груду хлама. – Предложил бы вам выпить, но все мое вино давно напоминает на вкус протухшую воду, а сладкий кекс из запасов превратился в настоящий сухарь… Такому синьору, как вы, это, наверное, отвратительно слышать.

– Спасибо, откажусь, – пишет Валентин.

– Я же говорил. – Старик смеется, хрипит. – Не вижу, что вы там написали, но и так все понимаю. Подождите немного.

Старик исчезает в темноте типографии. Валентин закрывает глаза: не желает смотреть на пыльный печатный станок, на мусор, на тусклые комнаты; все здесь напоминает о тьме демиурга, о свете, что тот потушил одним ядовитым плевком, заставив все живое пребывать во мраке незнания, – стоит кому-то хоть попытаться зажечь свечу, хоть тайком, хоть у всех на виду, один из верных архонтов тут же тушит ее и кричит отвратительным птичьим гоготом, созывая легионы карателей, призывая приговорить согрешившего к прометеевой участи. Так и в этой темноте – насколько шумен карнавал и плотны стены типографии, что и здесь не чует, не видит Валентин колдовства? – сейчас он разожжет свою свечу. Что за этим последует – одной мудрости известно.

– Ну вот, – от мыслей отвлекает хрип старика. Валентин открывает глаза. – Вот ваша книжонка. Делов-то: тонкая, непонятная, а главное – платите вы хорошо.

Старик протягивает небольшую книгу, и Валентин аккуратно берет ее в руки. Касается простенького, одноцветного, криво сделанного кожаного переплета, и по всему телу расползается неестественное тепло, взгляд туманится чем-то синим – таковы ли мистические пределы предсказателя Василида? Валентин не замечает съехавших иллюстраций, букв и полей, не обращает внимания на брак, за который любой другой бы накричал, потребовал часть денег обратно, заставил каждого второго обходить проклятую типографию. Валентин читает написанные им слова, видит сделанные его рукой рисунки – знание, готовое стать всеобщим, положить конец вечным человеческим странствиям.

– Как вы растрогались, – только после хрипа старика Валентин замечает, что на глаза навернулись слезы. – Берете или нет?

Валентин кивает. Старик открывает мешочек, пересчитывает деньги. Кашляет.

– Спасибо за доброту. А теперь идите прочь. – Он щелкает дверным замком. Отчего-то невнятно ругается. – Хотя нет, стойте. Совсем мне вскружил голову этот бесноватый карнавал. – Старик вновь шаркает в темноту и возвращается с корзиной. В ней – рукописные листы. – Забирайте. Мне они ни к чему. Вы не просите моего мнения, но я скажу – какая-то глупость. То ли я слишком стар, чтобы понять, то ли почерк у вас дрянной.

Валентин наклоняется к корзине. Достает листы, сверяет с печатными