Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Не доверяете? Правильно, я бы тоже не доверял, – не отвлекается на недовольства старика. Миг, два – Валентин давно запомнил текст почти наизусть – и заканчивает.

Валентин улыбается. Кивает. И, крепко прижав к груди книгу – словно она волшебный хрусталь, который, упав, разлетится мелкими осколками и знание вновь придется собирать по миру, складывать стеклышки в холодные неправдивые слова, – возвращается в шум карнавала. Доходит до канала, все так же не обращая внимания ни на бесконечные игры, ни на пестрые костюмы; а каждый встречный возмущается: «Как можно, синьор, быть несчастным в такой светлый день, наденьте хоть вот эту маску рыжей обезьяны!»

Здесь Валентин встает на колени – пусть все вокруг думают, что это часть игры, – и переворачивает корзину прямо в холодную воду; листы намокают, чернила плывут, мудрость растворяется в первородном океане хаоса, и морские цари, быть может, ведут своих прекрасных дочерей испить ее, раз выдался шанс: тают львы и змеи, тают петухи и люди, тают высшие эоны и пернатые архонты, тают Симон-маг и Валентин-мудрец и вся накопленная мудрость под улюлюканье толпы – радуется она, конечно, иному, но Валентину кажется, будто все ряженые тоже бегут, как дикие звери, испить из источника мудрости, чтобы наконец узреть истину, сорвать маски – не шутовские, житейские.

Валентин, не вставая с колен, вновь прижимает книгу к груди – так бы прижимали пророки свои священные писания, успей они облечь их в пергамент и бычьи шкуры? – и смотрит в свое отражение. Беззвучно открывает рот – отражение повторяет. Делает так несколько раз, будто учится говорить.

Встает. Остался последний пункт. Последнее обещание.

Взглянув на солнце – черепичные крыши вновь горят багровым Меркурием, – Валентин продолжает путь. И когда очередной пройдоха хватает его за руку, тянет поучаствовать в потешной игре – ведь когда, как не сегодня, синьор, такое увидишь в Венеции, вы, синьор, видно, прибыли издалека, там не умеют развлекаться, как у нас, синьор, поверьте, я бывал во многих городах, их праздники – пустышки, жалкие подделки рядом с истинным бриллиантом, синьор, Венецианским карнавалом, – Валентин улыбается и отвечает проржавевшим за долгие пять лет голосом, голосом голема, наконец избавившегося от бумажного свитка с обещанием во рту.

Отвечает «да».

Навеселившись вдоволь, продолжает бесконечное странствие, вспоминая матушку, трех мудрецов, любвеобильную вдову, пражских алхимиков, немецких учителей, французских шарлатанов и всех прочих чудаков и гениев, наделенных частицей хрупкого знания.

Идет к церкви.

Никогда не думала, что моя верная Франсуаза настолько хитра и изобретательна в делах, не касающихся быта. Но, лишь выслушав меня – по привычке охает и ахает, а после долго улыбается, – она тут же придумывает, как все обыграть, и признается, что увидела это в одном из обожаемых спектаклей, куда ходила на сбереженное жалованье. Ее рассказы о постановках сами по себе маленькие представления – болтая о сюжетах, Франсуаза всегда пытается повторить эмоции героев, спародировать их голоса, и все это так живо, так по-простому, что меня саму начинает тянуть в театр; но каждый поход – на комедию ли, на трагедию – оказывается большим разочарованием. Слишком мало мне видится в этом искусства, слишком много – фиглярства. Пока весь город живет театром: зрители, как Франсуаза, обогащаются эмоциями, а устроители представлений – деньгами, – я направляю взор в книги и на картины, ведь там мне открывается – не сразу, а, как и требуется, постепенно – целый пейзаж пестрых смыслов.

Но смыслы эти не помогут мне сбежать к моему Валентино. А вот театральные сюжеты Франсуазы…

Наступает утро карнавала. Я просыпаюсь от легких толчков Франсуазы – она давно не будила меня так; только в детстве, когда я подолгу отказывалась вставать, щурилась, надеясь вновь провалиться в грезы, – мне снились, как я поняла позже, сюжеты картин, которых я никогда не видела: то танцующие грации, то дивные звери в райском саду, то ангелы с лилиями в руках. Теперь же я вскакиваю быстро – даже пугаю Франсуазу.

– Он уже пришел, – полушепотом говорит она. – Сделайте все, как мы договаривались. Вы прекрасно выглядите! Бледненькая, как и надо! Все должно получиться.

Только теперь я замечаю на полу прямо у кровати бесформенный черный сверток. Франсуаза улыбается.

– Да, это оно, – вновь суетится. – Идите же скорее! Скажите, что выспались и решили прогуляться… Пусть все думают, что так вышло случайно. Мужчины никогда не верят в женские хитрости и списывают все на совпадения.

Я киваю. С помощью Франсуазы надеваю домашнее платье и выхожу из комнаты. Привычная тишина нашего дома пугает – будто море вдруг умерло, его сердце из кораллов и водорослей остановилось. Сперва я шагаю тихо, боясь выдать свое присутствие, но вскоре, вспоминая слова Франсуазы, ускоряюсь – громко зеваю, сильнее топаю ногами и прохожу мимо обеденной залы, откуда доносятся голоса. Замираю в дверях, щурюсь, делая вид, будто пытаюсь спросонья разглядеть отца. Он резко заканчивает беседу с неким синьором.

– Софи! – Отец раскидывает руки как для объятий. – Как твое самочувствие?

– Доброе утро, отец. Прекрасно, я словно заново родилась. – Обвожу взглядом незнакомого синьора. – А это?..

– Ах, если бы родиться заново и вправду было можно, – смеется отец. – Все алхимики бы позабыли об эликсирах молодости, а все церковники покончили бы с собой. Но я бы с радостью переродился. Услышав это, синьор улыбается. У него длинный некрасивый нос, но какие-то слишком добрые глаза; такие я видела только на картинах – да, вот же оно, понятно, почему они так пугают меня: они неестественные, словно написаны бессердечным художником.

– А это… знакомься, синьор Бальзаме. Лучший кутюрье нашего города. И я как раз хотел приказать Франсуазе, чтобы позвала тебя…

Я вхожу в обеденную залу. Чуть кланяюсь гостю.

– Наслышана о вас, – вру и улыбаюсь. Он улыбается в ответ, подходит, целует руку. Движения дерганые, неуклюжие, взгляд падает то туда, то сюда.

– Ох-ох-ох, чудесно-великолепно-замечательно, что обо мне говорят! – Синьор Бальзаме поправляет длинные кудри. – Но зря вы это упомянули, сегодня мы, да-да, говорим о вас. Готовы примерить свое свадебное платье? Ох, как мне не терпится увидеть его на вас! Но еще больше – увидеть ваши глаза, когда вы поглядитесь в зеркало…

– Я говорил тебе, – ухмыляется отец, развеселенный поведением гостя, – что синьор Бальзаме несколько лет назад приехал к нам из Парижа…

– Синьор дель Иалд, бросьте, что вы все обо мне…

– И как сейчас в Париже? – растягиваю разговор. Пусть поверят, что мне интересно. – Вам наверняка пишут письма. Или вы пишете. Говорят, этот город не отпускает.