Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Разве кто-то другой дарит тебе такие же поцелуи? – Откуда во мне такая легкость и радость, почему так хочется улыбаться, шутить, острить, быть собой? – Если ответишь да, я вытолкну тебя обратно к слугам, и они накинутся на тебя…

– Да, – теперь смеется уже он. – Да, это действительно ты!

Валентино отпускает меня, садится на край кровати. Ноги подводят его, словно мир, как шахматная доска, накреняется и фигуры летят в бездну, а он боится стать одной из них. Смотрит на меня. Улыбается. Но в глазах – я вижу отчетливо – смятение.

– Но как ты… – Он обводит взглядом комнату, задерживается на свече и, всегда внимательный к деталям, замечает оплавленный воск, понимает, что зажигала я ее совсем недавно. Сквозь внезапный смех протягивает: – Ну конечно! Колдовство! Ай да Валентин, ай да… Валентин… и как я мог только! Софи, милая Софи, что я наделал, зачем прогнал его… Ты ведь сожгла это письмо, да?

Его слова меня пугают. Думаю – сделала что-то не так.

– Письмо? Да, сожгла. Но не помню почему и зачем. Кажется, Франсуаза сказала… – Валентино смотрит на меня, замерев. – Я сделала все не так, да? Я…

Вместо того чтобы ответить, он резко встает, обнимает меня и целует; тут же, зарывшись носом в волосы, шепчет, успокаивая.

– Нет, ты все сделала так. – Объятия крепче. – Мы победили колдовство твоего отца. Победили хитростью и… мудростью. Ай да Валентин! Ай да Франсуаза!

Валентино отпускает меня так же резко, как обнял. Неужели я снова похолодела? Неужели от прикосновения ко мне он почувствовал ледяной фарфор, рыбью чешую? Нет, как много лишних мыслей! Я узнаю его взгляд; взгляд ученого – задумчивый, отрешенный от всех страстей, мешающих выстроить формулу мира, совершить меняющее жизнь людей открытие.

– Софи, – наконец он накрывает мои ладони своими. Как давно я не чувствовала их тепла! Они кажутся раскаленными. Или, может, это плавится мое ледяное сердце? – Я хочу, чтобы ты полностью доверилась мне. Я знаю, как разрушить колдовство твоего отца раз и навсегда – колдовство его власти, мешающее… мешающее нам.

– Просто говори, – ответить ничего другого нет сил. – Говори не останавливаясь.

И он шепчет план: план, сотканный из случайностей и невероятностей – прежде никогда бы не поверила, что его придумал мой Валентино, а не один из уличных колдунов, обещающих узнать судьбу по полету подброшенной монетки. Но этот план – единственное, что кажется правильным. Единственное, что впустит в дом моего отца – нет, в мою жизнь! – настоящее солнце и наконец пробудит сад жизни ото сна; с ним, этим пробуждением, придет и счастье – и все, что было фарфором и оловом, льдом и водой, ртутью и серой, вновь обратится плотью и кровью, застучит, зазвенит, заговорит. Оживет. Когда я читала книги, за которые отец меня ругал, но не запрещал ни мне, ни Франсуазе приносить их домой – хотел ли отвлечь меня фантазиями от реальности, успокоить бурю чувств? – я не думала, что нечто подобное может произойти со мной, что мне придется стать участницей хитроумной авантюры, где каждый шаг выверен коварным автором, остающимся в тени, наблюдающим между строк. Порой во время чтения его чуткий и расчетливый взгляд, казалось, настигал меня и пробирал до покалываний в сердце.

Валентино замолкает. Сжимает мои ладони и спрашивает:

– Ты готова пойти на это? Если ответишь «нет» – я пойму. Если скажешь, что больше не хочешь видеть меня, – никогда больше не увидишь.

Значит, вот какие вещи говорила я ему – и он воспринял это всерьез! Не выдерживаю – срываюсь на смех отчаяния.

– Не быть тебе ученым, Валентино, если ты думаешь, что я способна сказать такое по своей воле. – Я отпускаю его руки, упираю в бока, надуваюсь – пусть вспомнит, как мы дурачились в его библиотеке. – Прежде чем понимать природу мироздания, пойми сперва природу женщин – начни хотя бы с меня.

Он смотрит на меня холодно, но не выдерживает – тоже срывается на смех.

И тут хлопает дверь. Я слышу вскрик – только потом вижу верную Франсуазу: глаза испуганные, рот прикрыт рукой. Вот-вот упадет в обморок.

– Франсуаза, милая. – Я подбегаю к ней. – Тише, тише, не надо кричать, лишний шум привлекает внимание…

– Валентино! Валентино! – Она зажимает рот рукой. – Валентино, у нас все получилось! Но что вы тут…

– Да-да, милая Франсуаза. – Он целует ее дрожащие руки. – Благодаря вам и моему страннику у нас все получилось. Даже не знаю, что и говорить. И как вас благодарить. И как извиняться перед ним. И что делать дальше…

– Дальше! – вновь вскрикивает Франсуаза. Отталкивает меня, хватает Валентино за руку. Крепко, по-матерински. – Валентино, я знаю, что делать дальше! Прячьтесь скорее!

– К чему такое… – Он хочет улыбнуться, но Франсуаза перебивает. Да и сам он, похоже, все понял. Дольше всех пытаюсь догадаться я.

– Прячьтесь! – повторяет моя верная Франсуаза. Поворачивается ко мне: – Ваш отец, Софи! Ваш отец хочет видеть вас! Скорее, ложитесь в кровать! Сделайте вид, что больны, ох, ох, почему же все так не вовремя, почему…

Я быстро целую Валентино. Он только кивает – слова излишни – и прячется под кроватью, закашлявшись от пыли.

Дальше все происходит стремительно: Франсуаза пудрит меня дрожащими руками, делая кожу бледнее обычного, возвращая лик фарфоровой русалки, укладывает в кровать и встряхивает одеяла так, чтобы они выглядели помятыми – будто я слишком ворочалась в бреду. Садится на край кровати, наливает воду, шепотом просит отпить. Как только я беру бокал, входит отец. Франсуаза тут же вскакивает, будто не ждала его. А я думаю о Валентино, затаившемся под кроватью. Мечтаю – ох, за такие мысли мне не было бы пощады от отца, умей он, как пугает некоторых художников, читать их, – чтобы он оказался не под ней, а в ней. Вместе со мной.

– Не вставайте, Франсуаза, – отец жестом просит ее сесть. – Пустое.

Он склоняется над кроватью, берет меня за руку, целует в лоб. Я медленно пью воду.

– Какой у тебя жар, – вздыхает он. Интересно, насколько холодной я должна быть, находясь под его заклятием, раз тело, разгоряченное встречей с моим Валентино, ему кажется пылающим в лихорадке? – Может, мне позвать лекаря?

Франсуаза открывает рот, но я опережаю ее.

– Не стоит, – говорю слабо и медленно. – Это пройдет. Мне просто надо полежать. Я… переживаю перед свадьбой.

Мне не нравится взгляд отца. Догадывается ли он? И даст ли это понять? Я протягиваю бокал Франсуазе, но отец сам берет его. Ставит на комод