Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

давно потерянный осколок себя, рассеивала свет жизни на весь спектр. Мы либо вместе выбирали книги – о, как часто Валентино ругался на мои любимые романы, хотя знал, что я охоча и до философии с наукой, пусть понимаю ее куда хуже искусства, в отличие от него, неспособного отличить оттенки цветов и узреть в трех грациях весны Боттичелли три такта богов Плотина, найти сокрытый смысл ветров рождения Венеры, – либо молча смотрели на голубизну лагуны, либо говорили о фантастических существах прошлого и фокусах, что творит величайший факир – солнечный свет. Как любил Валентино – нет, почему же, все еще любит, – рассуждать о нем, а еще – наполнять этим светом мои глаза; от его слов они, кажется, вправду начинали лучиться. Помню, как однажды, по дороге к нему после сильного дождя, споткнулась, поскользнулась, намокла – спешила, как и всегда, – и, войдя, прикрывая лицо рукой, будто таинственная незнакомка, тут же расплакалась. Он отвлекся от вычислений, бросил циркуль, обнял меня, а после, раскрасневшись – я поняла только потом, слишком переживала о том, какой уродиной явилась к нему, – снял грязное намокшее платье, усадил меня на кровать и, сев сзади, принялся массировать плечи, шепча что-то на латыни – не знал колыбельных и серенад, зато помнил мудрость древних, – а потом зарываться носом в мои волосы, согревать дыханием – почти драконьим. И когда я наконец сообразила, что произошло, то вспыхнула, но, повернувшись к Валентино лицом, все же подарила ему поцелуй – не первый наш, но самый чудесный; полный того самого солнечного света. Жаль, что даже парижские мастера не научились делать из него духи или помаду, сцеживать его, разделять в пробирках на утренний и вечерний.

Франсуаза снова плачет. Утирает слезы и, бормоча что-то невнятное, подходит к двери. Прежде чем уйти, шепчет, зачем-то прищурившись и чуть подавшись вперед:

– Помните, Софи, ничего этого, – она обводит руками комнату, – не было. И не попадайтесь вашему отцу на глаза как можно дольше!

Я остаюсь наедине с собой – даже отражение не кажется более чужим. Возможно, такой меня изобразили бы на картине, использовав лик как маску, прикрыв ею мысли художника – этот слепящий поток идей, который нужно облечь в нечто прекрасное, иначе напугает, оттолкнет, и никто не увидит за ним гармонии. Хочется просидеть так вечность, лелея нежные воспоминания, но в то же время, несмотря на слова верной Франсуазы, хочется выйти в город, пройтись по улицам, вновь услышать их вечный смех, особенно яркий перед карнавалом, найти Валентино и поговорить с ним. Он выслушает. Он все поймет по глазам. Но… ох, отец! Что наделал ты! Зачем отобрал последние крупицы свободы прямо перед свадьбой, зачем заставил быть не собой, а теперь вновь заставляешь притворяться холодным осколком – ты бы, отец, наверняка сказал, какие краски подходят зазеркальной ледяной утопленнице, но не смог бы ее нарисовать, заплатил бы баснословные деньги художнику лишь для того, чтобы после, к вечеру, когда дома останешься только ты, я и слуги, сесть и скопировать его, мазок за мазком; не просто повторить оригинал – улучшить его.

Я вздрагиваю. Почему? Неужели так противны становятся мне мысли об отце?

Вздрагиваю вновь. Нет, дело в чем-то другом. Словно… я ощущаю нечто знакомое. Но не вижу его, не чувствую, не осязаю, не…

И вот опять. Конечно! Я его слышу. Слышу. Слышу его.

Голос Валентино. Как могла не догадаться!

Встаю, прикладываю ухо к двери: нет, не ошиблась, это правда он, мой Валентино; где-то там, внизу, на первом этаже. Следом – другие звуки. Глухое покашливание и бормотание слуг, а после – уверенные шаги отца. Минутная пауза, тишина – и его смех, наполняющий дом ужасом и холодом; от него ли вянут некоторые розы на картинах? Я давно стала замечать.

Не в силах больше сдерживаться, я открываю дверь, оглядываюсь – никого – и, хочется верить, бесшумно спускаюсь, чтобы подглядывать с лестницы. Издалека вижу разгневанное лицо моего Валентино – когда он был таким? – и хочу плакать.

Судя по мокрым глазам – плачу взаправду.

Когда-то я думал, что любой город, даже самый шумный, вульгарный, честолюбивый, – пересечение прямых линий или дуг, четкая структура, уподобленная организму человека, а значит, как говорят, и космоса; все выверено, продумано, трудно заплутать, если помнишь узор линий, если понимаешь формулу; она – ключ ко всему, подбери ее к любому явлению, выучи – и постигнешь всякое. Но, спеша за Ачиком, я не понимаю, где оказался: не перенес ли меня странник Валентин древним заклинанием на заколдованные улицы? Вокруг – хаос, мою Венецию лишили красок и шума, фоном – неясное бормотание, звучащее и снаружи, и внутри, огни сливаются в поток обманчивого света, а я забыл, куда поворачивать, хотя наизусть помню дорогу к дому моего старого Исфахняна – и просто следую за Ачиком. Нельзя, нельзя терять его из виду!

Сколько проходит времени? Какие чуждые города, от Москвы до павшего Константинополя, я миную? Не знаю. Не могу считать. Не могу думать. В голове – одна мысль, громкая, как чумной набат: он умер, он умер, он умер.

Уличная прохлада вдруг сменяется теплом. Меня буквально затаскивают в дом, я слышу вздохи, сетования, бормотания; заплаканные дочери и невестки старого Исфахняна обнимают меня, кладут головы на плечи, сыновья угрюмо кивают, а его жена – спокойная, как всегда, даже в самые страшные бури, – хватает меня за руку и спасает, тянет на второй этаж, в их спальню. С каждым шагом звуки затихают. Остается только тишина. Почему не скребутся демоны, однажды погубившие Ачика? Почему не шуршат в мешках с продуктами? Это они, я уверен. Раз формулы бессильны – остается одно объяснение. Если и оно неправильно – миру пришел конец.

Моему миру – конец.

Я смотрю на него, моего учителя, мертвого в своей постели – лицо бледное, руки сложены на груди, губы отчего-то черные; я не сразу задумываюсь почему и, лишь начав перебирать варианты, тут же сбиваюсь: тишину нарушает жена старого Исфахняна. Она положила руки мне на плечи, хотя ниже меня; видимо, встала на носочки.

– Он просил не говорить вам, Валентино, пока его не похоронят, но я не смогла, – вздыхает она. – Мои дочери и невестки сплошь говорят о старых демонах с нашей родной земли, но вы-то, Валентино, знаете, что все далеко не так. Я говорю вам правду, пусть мне и хочется принять суеверия.

– Нет, – я собираюсь с силами, чтобы найти хоть какие-то слова. –