Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Вы – лучшее, что случалось с моей милой Софи. Так говорит мое сердце. И так говорило ее, поверьте, я часто слышала его ритм. Говорило, пока не покрылось льдом. Ее отец… – Она вновь всхлипывает, протирает глаза, убирает платок. – Он так добр ко мне, он умный и благородный человек, но… эти его игры сами знаете с чем. И печальные, гневные художники, покидающие наш дом! Ах, эта его странная одержимость искусством и бесконечное желание повторить увиденное…

– Что вы сказали? – Перед глазами тут же рисуются разговор с дель Иалдом и тела мертвых художников; в нос ударяет фантомный запах красок.

– Ах, Валентино! Ничего, правда, сейчас не до этого. – Она выхватывает конверт, прячет. – Я сделаю все как вы сказали. И помолюсь за вас с Софи. И за этого вашего странника, раз он все так придумал! Кажется, я видела его у синьора дель Иалда…

– Не боитесь, – не хочу слушать о страннике Валентине, натянуто улыбаюсь, – что молитва помешает колдовству?

– Все же вы так юны, Валентино! И сразу видно – ученый. – Она шмыгает носом. – С годами поймете, что любая молитва – колдовство, связывающее по рукам и ногам Господа.

Мы киваем друг другу и прощаемся. Ах, хоть бы все прошло как до́лжно: пусть странник Валентин окажется прав, я готов буду отдать ему все книги и столько денег, сколько он пожелает.

Ухожу. Не поддаюсь на уловки уличных фокусников, предлагающих вытянуть карту наугад. А ведь скоро – карнавал, и город забурлит пуще прежнего: в пестрой игре красок, запахов, вкусов придется искать счастье, но как быть, когда оно обманчиво, непостоянно; как узреть этот призрак, как поймать его в дни, когда все шиворот-навыворот, когда – что случалось уже не раз – вдову в трауре могут принять за проститутку, сотрясая улицы негодованием и хохотом одновременно? Волшебное письмо, таинственная книга и обещанный эликсир – вот три моих спутника, три факела, освещающих путь к спасению. И в каждый из них я мечтаю не верить. О каждом мечтаю забыть. Но каждый – реальнее моих мыслей; реальнее всех измерений и гипотез.

Домой возвращаюсь без сил. Нахожу странника Валентина задремавшим. Сперва хочу разбудить, вновь спросить о дель Иалде, вытрясти всю правду, но… не решаюсь. И извиняться не стану. Пусть убирается поутру. Поднимаюсь на второй этаж, в кабинет, зажигаю масляную лампу. Хочу почитать, но от чужих слов и мыслей тошнит, а потому на миг закрываю глаза, представляю сияющую Софи, ее нежную улыбку, целую этот образ и, кажется, чувствую тепло покрасневших щек, губ…

Так и засыпаю.

Снится – долго помню образы после пробуждения, – как Софи обращается морской пеной, как подол ее голубого платья растворяется в холодных волнах, как гогочет отец ее, царь морской, вобравший в свой голос гортанное пение всех вод мира и вод, миру предшествовавших; потом словно оказываюсь на звездном небе, в окружении трех старцев со змеиными головами, каждый – в короне, каждый шепчет нечто на незнакомом языке: один – спокойно и еле шевеля змеиными устами, другой – яростно, плюясь космическим ядом, а третий, как оказывается, все же молчит, только перебирает в руках древние алхимические символы.

Просыпаюсь резко, от стука в дверь. Опять. Сначала думаю, что проспал до утра и Софи сбежала ко мне, расколдованная, готовая к объятиям и искренним словам. Но вскоре различаю громкую пьяную брань и крики.

Кажется, узнаю голос.

Мечтаю ошибиться.

Чудовища снов все же побеждают: терзают Валентина смутными образами, пока не сливаются с чернотой, а в следующий миг, будто беззвучные слова божественного, подлинного творения, слезы мудрости, не сменяются ослепительной белизной, подобно той, что застилает глаза блаженных слепцов-пророков.

Из белизны деревьями вырастают воспоминания – раскидывают ветви, расправляют листья, и вот уже Валентин идет по колдовскому городу, вдыхает запах древних тайн за семью замками – вся Прага пропитана им – и оказывается в таверне, будто она находит его, а не он – ее. Он пьет, вслушивается в разговоры: сплетни об изменивших женах, байки о ревнивых мужах-мясоедах, секреты, вынесенные из королевских покоев, переданные через третьи руки, запачканные сальными домыслами. Наконец слышит то, за чем пришел, – разговоры о львах и змеях, свернутых в кольцо, о Меркурии и Венере; незаметно подсаживается и, представившись чужим именем – делает так с тех пор, как покинул Стамбул, – аккуратно встревает в беседу. Говорит, что странствует в поисках мудрости и все ветра привели его в алхимический город городов, где черепичные крыши в солнечных лучах – все равно что горящий Меркурий. В ответ смеются – старик и юноша, – хлопают по плечу, как старого приятеля, и шепчут: чудесные времена Рудольфа II давно прошли, алхимики разбежались, как крысы и тараканы, спрятались в секретных лабораториях, а слава их из сияющего злата обратилась в никчемные камни мостовых, но камни эти помнят легенды, и нет-нет да наткнешься ночью на тень, шепчущую на непонятном языке, или, быть может, на отступника, давно позабывшего истинную суть алхимии и теперь играющего в творца-дельца, клянчащего монеты за жалкие фокусы.

Когда старик, хрипящий все это, отвлекается на глоток пива, Валентин – почти не притронулся к своей кружке – спрашивает: не забыл ли он, старик, истинную суть? И старик улыбается, встает, велит идти за ним, и втроем они не спеша плывут по узким улочкам – камни и правда шепчут что-то, но Валентин не понимает их языка, улицы Стамбула говорили другим голосом, – а старик все твердит о былой славе: когда, возомнив Прагу центром мира, которым ей и положено быть по всем земным и небесным знамениям, чудотворцы, алхимики и астрологи решили, что часы на Староместской площади, волшебные часы, сотканные из звезд, отбивают пульс Вселенной, словно в них, как твердят евреи из бедных кварталов, спасаясь от фантомного голема, живо еще дыхание бога, в акте неаккуратного творения растекшееся по бедрам реальности как ясно что. Старик приводит Валентина в свой дом – тут живут только они с сыном – и заставляет поклясться, порезать палец ножом; не бойся, говорит, он чистый, я его обработал спиртом и кипятком. Валентин клянется, что ищет одного только знания: не нужны ему ни власть, ни золото, ни наслаждения; и тогда старик уводит его в подвал, разрешая заглянуть в колбы, причудливые сосуды и, самое главное, в книги.

Идут дни, недели, и Валентин неожиданно для себя понимает – смотрит на отца с сыном, великолепного учителя и неплохого ученика, с необъяснимой нежностью; вопрошает себя – почему? Ответ знает. Но признаваться не