Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

хочет. Вместо того чтобы очередным вечером ответить старику на вопросы о родном городе и семье – тот особенно любопытен после второй кружки неразбавленного пива, – рассказывает о странствии, цель которого – сначала отыскать истинное знание, собрав по крупицам из разных учений и нанизав, подобно бусинам, на заветы Валентина и Василида. А после облечь в книгу и… дать ей жить собственной жизнью – так, чтобы прочитать мог любой: от богача до любопытного мальчишки, наученного читать уличными бродягами из обнищавших господ. Чтобы любой узнал: истинная вера прежде всего – поиск знания, все мы – заложники собственных тел и материального мира, и нет, не спастись насильственной смертью, спастись лишь пониманием, как устроена Вселенная и какое место в ней отведено человеку. Тогда душа вознесется, вновь станет частью космоса, вспомнит о своей сути – быть частицей истинного бога. Да, он, Валентин, обязан издать книгу; он запомнит рукописные страницы наизусть, как пророк, чтобы показывать все новым и новым типографщикам. И так – сперва в одном городе, потом во втором, третьем, четвертом. Разжигать пожар искра за искрой. Ведь Валентин знает тайные слова путешествий, поднимающие его над землей – не проверял, быть может, получится, – подобно хвастуну Симону. Здесь старик обычно засыпает. Валентин встает и тихо уходит, кивает сыну, занятому чтением. И однажды тот, видимо подслушав разговоры, задает вопрос, ответа на который Валентин не знает: «Правда ли вы хотите того, о чем рассказываете отцу, или ваша цель в чем-то другом?»

Иными вечерами – сколько живет Валентин в Праге, подрабатывая писцом в таверне, ведя бумаги заместо хозяина, которого позже, по слухам, превратят однажды в жабу? – уже за чашкой горячего травяного отвара старик объясняет Валентину тайные письмена и символы: говорит и о львах, и о змеях, и о солнце с луной, и о мудрости Гермеса, и о знаках настолько древних – во сне, словно на звездном небе, вдруг вырисовывается татуировка дель Иалда и петушиная голова, человеческое тело, змеиные хвосты заместо ног, – что даже алхимики-льстецы из свиты чаровика Рудольфа позабыли об их смысле.

И тут все небо заливает звездный свет, остаются лишь символы. Валентин вспоминает, как попрощался со стариком и его сыном: ночью, оставив записку и достаточно денег, чтобы отплатить за беспокойство, – и вот уже вновь плывет на корабле, но не по морю, а по небу, среди символов, которые пытается толковать, но не может, не может, не может – мешает ужасный крик, ругань проклятого демиурга, тюремщика мудрости, властителя дисгармонии… а он, Валентин, давший обет молчания, – как скоро он подойдет к концу, времени во сне нет, исчезло, – даже не в силах выкрикнуть колдовское слово, порвать цепи архонтов; пусть думают, что они сковали их из волшебного металла, на деле же – из одной только лжи.

Валентин просыпается с гудящей головой. Пока приходит в себя, понимает: слышит голос не божественный, а человеческий, даже слишком. Вместе с голосом – жуткий стук со стороны входной двери, словно в нее бьется дикий зверь. Но дикий зверь не умеет ни говорить, ни тем более так браниться:

– Валентино, ты, сын шлюхи, предатель, неблагодарный! Как мог ты так поступить со мной! – Снова жуткий стук. – А ну открывай, пока хуже не сделал! Открывай, ты, жалкий выкидыш…

Валентин приподнимается. Не выдерживает – зевает. Потирает глаза. Аккуратно подходит к двери. Слышит, как Валентино шагает по лестнице; лишь завидев его внизу, пальцем указывает на дверь. Прикрывает уши руками – голова не прошла.

– Я для тебя все! А ты!.. – крик все громче. – Вшивый же ты мерзавец, а ну, будь мужчиной и открой, даже если валяешься с бабой…

– Не надо, – наконец отвечает Валентино на жест Валентина. – Постойте в стороне. Но будьте рядом, ладно? Так, чтобы он вас видел. Это будет моей последней просьбой вам, – страх сквозит в голосе. Валентино неуверенно щелкает щеколдой. – Кажется, я знаю, кто это.

Открыв дверь – так резко, что незнакомец падает на порог и, как утопленник, отчего-то пытается барахтаться, будто бредит, не видит досок пола, одну только воду, – Валентино кричит:

– Убирайтесь вон! – Он хочет отпихнуть незнакомца ногой, но тот встает. – Какого дьявола вы…

– Ты дьявола-то тут не приплетай, он ни при чем, это все ты виноват! – Валентин вглядывается в красное лицо незнакомца. Глаза косые, бакены и усы – все равно что звериная шерсть. Рукава закатаны, в одной руке – держит крепко, чтобы не выронить, – полупустая бутылка. Из-под пояса торчат помятые листы. Незнакомец замечает Валентина. Складывает губы трубочкой, присвистывает. – Опс, благородные синьоры! Прошу прощения, ты тут, оказывается, совсем не с бабой…

– Не лейте на меня свою скверну. – Валентино толкает незнакомца в грудь. Бесполезно.

– Не лить?! – незнакомец вновь зверски кричит: – Да как не лить на тебя, ты, мерзавец… ты ведь мне обещал! Обещал! Мне! Я даже записывал! – Он пытается вынуть листы, но спотыкается, падает в руки Валентина. Отшатывается, словно прикоснулся к чумному. – А что в итоге! Отдал свою книженцию… этому… этому… этому старому гнилому пню!

– С чего вы взяли? – хмурится Валентино. Валентин чувствует дрожь в голосе. Насколько незнакомец тоже замечает это? – Кто дал вам право…

– Я! – вскрикивает незнакомец. – Я дал мне право на все! И ты! – Он тыкает пальцем в грудь Валентино. – Да, да, ты дал мне право на это! Выпил со мной, пообещал, а потом… оба! Отдал этому уроду, который мать, будь она жива, продал бы за какую-нибудь мелочь…

– А вы не продали бы? Не поверю, – фыркает Валентино. Неуверенно наступает.

– Я?! Я! Я продал бы! Но за цену, ей со-о-тветству-ющую. – Он ударяет ногой в пол, словно хочет запечатать слова в реальности. – А ты не лукавь, ты, ты, ты… дьявол с тобой, слова кончились! Мне-то Мануцо все о тебе рассказал: и про книжку, и про другие твои делишки… вот у него-то за вином язык без костей!

– А у вас, я смотрю, от вашей мерзкой жижи он подгнивает…

– Молчи! – снова крик. Незнакомец замахивается свободной рукой. Валентино отступает на шаг. – Молчи, не то убью! Вот прямо на пороге твоего дома. Как мог ты! Я ведь поверил, пообещал, сбил цену, все изучил, а ты… ты… Я требую, да, требую, чтобы ты пошел и забрал у него свою книженцию! Так и скажи: это я, я тебя отправил, пусть тому неповадно будет…

– Если вы сейчас же не уберетесь из моего дома, – вздыхает Валентино, – и не научитесь вести дела так, как принято в Венеции…

– Это ты, пес, будешь учить меня, как принято в Венеции? – Незнакомец вдруг хватает Валентино за