Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Исфахнян. Откладывает увеличительное стекло. – И не забудьте это. – Он извлекает непонятно откуда конверт. – Если вы поможете Валентино – я буду у вас в долгу. Со свадьбой-то я подсоблю, а вот остальное…

В магазин вдруг вбегает кудрявый мальчишка. Машет руками, что-то горячо рассказывает старому Исфахняну на незнакомом Валентину языке. Старый Исфахнян внимательно слушает, потом смеется, треплет мальчишку по волосам, вручает ему записку – всего несколько быстрых росчерков – и отправляет обратно. Прежде чем убежать, мальчишка пристально изучает Валентина, полуприкрывшего глаза. Наконец хлопает дверью.

– Внук, – поясняет старый Исфахнян. – Все еще по делам свадьбы. Так мало времени, так много надо сделать. А у меня, признаюсь я вам, дурные предчувствия. Ах, бедный-бедный Валентино! Знаете, иногда жалею, что я не чародей, – может, помог бы вылечить его родителей, может…

Валентин кивает на дверь.

– Колдовство? – пишет в тетрадке.

Старый Исфахнян кивает:

– Не спрашивайте. Иногда вы слишком любопытны. – Он встает, подходит к одному из шкафов, перебирает корешки. – А некоторые воспоминания слишком ранят. Любопытство для них – все равно что уксус для кровоточащего пореза. Не буду просить не обижаться – вы ведь и не обидитесь, сами все понимаете. Сами – такой же.

Валентин чувствует силу этих слов: раны жгут, возвращается зуд воспоминаний. Вот – жилище трех мудрецов, полное подарков от благодарных посетителей со всего города; жилище в трущобах, в доме, где, по легенде, бродят призраки повесившихся от несчастной любви женщин и их покончивших с собой от горя братьев; жилище, до которого никому нет дела, пока вдруг не понадобится совет тех, кто зрит дальше людского горизонта, тех, кто не развлекает уличными фокусами, а дарит, как судачит толпа, настоящие чудеса. Стены этого дома одни закидывают гнилыми овощами и фруктами, но другие вытирают наутро – Валентин смотрит на них, пришедших рано, думающих, что они скользят по городу тенями-невидимками, пока спешит с очередным поручением. Вот – его жизнь после пожара, забравшего матушку, старую Эстер, все книги и даже ржавый таз, где его намывали, пока глаза щипало от едкого мыла и пахучих масел; вот – три огромные подушки, уже разорванные в клочья острыми мечами; вот – трое мудрецов с выколотыми глазами и отрезанными языками – весь пол в крови; а вот – верные люди одного из султановых советников, посчитавшего, что только дворцовые астрологи имеют права на чудеса, что чудеса положены одному лишь повелителю Вселенной, что три мудреца – дети шайтана; вот – снова огонь, снова обугленные страницы, но на этот раз никакой жженой плоти – только смиренно шагающие по городу, на ужас и потеху толпе, связанные цепью, продетой через кольца в носах, три мудреца в одних набедренных повязках, спотыкающиеся, но не падающие; слепые, немые, приказавшие Валентину сидеть тихо и бежать, дабы сохранить знание, которому тот успел выучиться, они шагают гордо, словно пустые глазницы все еще видят стамбульские улицы. И – шепчутся еще много дней после случившегося, – брошенные в навозную кучу, они, лишенные языков, вдруг говорят так громко, что слышит весь Стамбул: говорят о закате Востока, говорят о грядущей чуме разума, говорят о науке железных машин, ужасных взрывов и веке плотских утех, стирающих память о космической родине души. Говорят, пока не погибают. Говорят, пока завистник-астролог не запирается в своих покоях. Говорят, пока не падают в обморок от запаха гнили дворцовые слуги. Говорят, пока астролога не находят мертвым – без языка и с пустыми глазницами, в собственных испражнениях.

В день их смерти, убегая, Валентин вспомнил о пятилетнем обете молчания Василидовых учеников, который дают, дабы постигнуть знание. И, вытерев слезы, дал собственный: прежде всего в память о трех учителях. Только потом – ради правды о природе мира.

– Я вас снова задел, извините, – старый Исфахнян говорит полушепотом, с длинными паузами между словами. Так, словно вспоминает то же самое. Валентин взмахивает рукой. Уже хочет уйти, забрав книгу, но неожиданно для самого себя открывает тетрадь.

– Могу я попросить вас об одном небольшом одолжении? Вы будете вправе отказать, если захотите, – спешно записывает.

Старый Исфахнян вглядывается в текст.

– Ну конечно же, – смеется он. – Если бы я отказывал слишком часто, то не был бы собой, а если бы слишком редко – давно нашел бы свой конец.

Прочитав следующую запись Валентина, Исфахнян улыбается, долго молчит. Потом смотрит глаза в глаза.

– Почту за честь, и это не стариковский юмор, а чистая правда. Только тетрадку не забывайте. – Еще одна улыбка. Морщины как потемневшие пластинки волшебной меди. – Надеюсь, книга вам пригодится. Надеюсь, вы сможете помочь Валентино. Хотя бы протянуть ему, утопающему в ртутной любви, соломинку – или вовсе превратите ртуть в вино.

Он замолкает на миг. Снова улыбается:

– В вино знания, конечно, – вино из чистого света мудрости. Я ведь говорил – все понимаю.

Валентин наконец прощается, уходит. На улице мерзнет – с каждым днем воздух все холоднее, и нужно найти одежду потеплее, спросить у Валентино или купить, он не стеснен в деньгах. Но слишком стремителен круговорот событий, сейчас важнее другое – получить книгу, сохранить и передать знание. А затем…

– Судьба сталкивает нас, Валентин, я ведь говорил вам, что все не просто так.

Валентин вздрагивает. Поднимает голову – шел и смотрел под ноги, чтобы не отвлекаться на соблазны города, – и видит улыбающегося дель Иалда при параде: белые чулки, темно-синий камзол с золотыми лентами, такой же – будто волна, смывшая все звезды, – плащ. Валентин тянется за тетрадью. Дель Иалд жестом останавливает его.

– Не тратьте время, не буду вас задерживать – вижу, вы спешите читать, а еще явно любите покупать книги в хороших местах. – Издевательская ухмылка уверенного в себе демиурга. Даже сквозь одежду Валентин видит страшную татуировку – она отвратительно ухмыляется в ответ. – Я, представьте себе, тоже читаю, и не только о колдовстве. И моя Софи читает… Впрочем, не будем тратить время на пустые беседы. Я ведь обещал вас не задерживать. Что до вашей записки…

Он откашливается. Закатывает глаза так, как юноши после первого, удачного – куда ярче, чем в их фантазиях, – свидания.

– Меня все более чем устраивает. Не знаю, как вы это провернете, но… мудрость Востока ведь непостижима, вот и я не буду стараться ее постигать. Пока. Один нюанс, Валентин. Как человек деловой, я должен это с вами обязательно обговорить… – Он подходит ближе, переходит на шепот: – Не думайте, что угрожаю вам, нет никакого смысла нам, знающим страшные слова силы, тратить время на пустословие угроз, но все же… если вздумаете обмануть меня, Валентин,