Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Он указывает пальцем на корзину с листами странника Валентина. Я пытаюсь улыбнуться – наверное, получается не очень; слишком болит голова.

– Отчасти вы правы. По делу, но не с рынка. – Я подхожу ближе, понижаю голос: – Можем с вами переговорить один на один?

– Да чего стесняться! – кричит синьор, зачем-то хлопая меня по плечу. Тут же извиняется: – А, простите, простите, привычка. Но стесняться тут ничего не надо! Здесь правит задор, азарт типографии! Но если хотите – пойдемте за мной. Уж где-где, а в дверях я точно говорить не люблю.

Пока хозяин – что за привычка у типографщиков не представляться с порога? – ведет меня мимо печатных станков, прикрикивая то на одного – не видишь, что криво листы лежат, кто такую работу примет?! – то на другого – нечего ночью было развлекаться, еле руками шевелишь, кто так вообще может работать?! – я пытаюсь понять, кого же напоминает мне этот раскрасневшийся синьор, одетый в заляпанную чернилами белую рубаху навыпуск, совершенно не по моде, да и постриженный – с его усами и бакенбардами – тоже. Нет, ни разу не встречал его. Но когда хозяин наконец приводит меня в кабинет на втором этаже, предлагает сесть – прогоняет старика, дожидавшегося его, – я вспоминаю слова старого Исфахняна – его мудрые мысли всегда вовремя! – после одно из уроков, когда можно было перестать говорить о природе движения и принципах горения. Зато порассуждать о жизни повседневной. Хозяин садится на стул так, что, кажется, он вот-вот треснет под ним. Двигается типографщик как-то грубо, не по-венециански, да и говорит причудливо – со странным акцентом, извращая произношение слов, постоянно ускоряясь, глотая окончания.

– Сыграем? – Я не сразу слышу его вопрос. Смотрю на стол: две странные стеклянные емкости, низенькие и чуть приплюснутые, и тридцать две карты, оставшиеся от недоигранной партии в пикет, а еще – тарелка с рыбной закуской. – Или сразу к делу?

– Думаю, лучше к делу. Сами понимаете – время…

– О, я тебя понимаю! – Он переходит на «ты» так стремительно, что я не успеваю возразить. Да и не стал бы – поскорее бы разделаться с книгой странника Валентина! – Хорошо хоть, не щебечешь о сладостной скверне, о которой мне говорят иные: все такие холеные, аккуратные, правильные… Может, выпить?

Он приподнимает зеленоватый декантер, наполненный – как странно – не вином, чем-то прозрачным, резко пахнущим: неужто неразбавленный спирт? Нет, быть не может.

– Да ты не бойся, – замечает типографщик мой задумчивый взгляд. Правый глаз у него – мутный, заплывший. – Я ж человек честный и приличный, воды не предложу! Мы тут пьем только хорошую… ха-ха, как бы тебе объяснить, поймешь или, как другие, даже близко не подберешься? Ну ладно – только хорошее, правильное, прозрачное вино! Такая, понимаешь, у нас работа…

– Нет, спасибо, тоже откажусь, но вы очень любезны. – Я улыбаюсь. В этот раз, видимо, получается лучше. Так и не понимаю, о чем он. Все еще чувствую сильный запах спирта. Хозяин же пожимает плечами, бросает: «Ну, как знаешь» – и, налив себе рюмку, тут же осушает ее, закусывает рыбой, вытирает руки прямо о рубашку.

– Работа, – протягивает он, глубоко вздыхая. Разваливается на стуле. – Работа у нас такая! А ты не стесняйся, со мной можешь говорить прямо и откровенно. Я – не мои работнички. Лентяи, пьяницы, улитки…

– Я как раз и хотел поговорить об этом. – Ставлю корзину на колени. – Мне нужно напечатать одну книгу из этих листов… – Рукописи странника Валентина я кладу на стол. – Но сделать это как можно быстрее. И не разглашая подробностей.

– Эх, выпей ты со мной и сыграй в картишки, мы бы с тобой решили все на раз-два, я бы даже смотреть на эту исписанную бумагу не стал! Эх, сладкая ты моя скверна: вот все ругают, что я так люблю ее, а сами тоже живут в ней, да, непременно, но тайком! Тебе спасибо, что хоть не ругаешь. А так… – Он лениво тянется за листами. Рассматривает. – Дай-ка погляжу…

Он молчит. Изучает. Зевает. Наконец кладет обратно.

– Ну, напечатать-то я напечатаю, если не прибью всех своих работничков раньше. – Он смеется. Смех его глубинный, доносящийся словно из подземных пещер – и вновь звуки кажутся громче, чем они есть; похоже, я слышу, как ползают насекомые за стенками, как дрожат от малейших колебаний его чудные емкости для питья. – Но какая же это непонятная глупость и скука! Вот было бы там что-то про любовь, а то и вовсе что поинтереснее…

– Как быстро вы сможете управиться? – И почему все они, люди книг, так любят растянуть беседу?! Стараюсь закончить быстрее. Чувствую – бесполезно. – Скажем… к карнавалу?

– Для тебя, дружище, легко! А если ты еще и выпьешь со мной… М? – поднимает он декантер.

Это ли волшебное предсказание, что посылает мне древняя статуя Меркурия? Я киваю.

– Вот! Другое дело! Вот это я понимаю!

Типографщик наполняет емкости. Мы пьем. Горло обжигает. Что же он такое мне подсунул?! Хозяин тут же тянется за рыбой.

– Ты закусывай-закусывай, – говорит он, пока жует. – К карнавалу все успеем, делов-то! Просто почаще придется на некоторых прикрикивать, хотя им уже что так, что эдак – ох, избаловал я их, избаловал! По цене тоже сойдемся, так что оставляй эти свои чудные листы и, главное, не беспокойся…

Я знаю, что гудит у меня внутри, – чувство слишком знакомо. Сомнение. Отчего-то не хочется оставлять рукопись странника Валентина здесь, на откуп краснолицего хозяина, пусть он и клянется сделать все в срок… что говорит во мне? Водка, недоверие к этому синьору, доверия и не стоящему, или вера в сокрытое, опасное знание, запертое в буквах и иллюстрациях? А может, и вовсе мудрость матушки: она вечно повторяла и отцу, уставшему настолько, что не мог отличить одну цифру от другой, и мне, когда метался из угла в угол, не зная, как быть, единственную фразу, заменявшую ей молитву в быту, при свете дня: «Десять раз подумай, один – сделай. А поступишь наоборот – угодишь в ловушку, одну из многих, расставленных для дураков и героев сказок, – в нее до́лжно попадать полным дуракам, да только попадают туда все несчастные и заплутавшие, тогда-то черти и хватают их за пятки».

И я решаю подумать десять раз. Старясь не смотреть в удивленные глаза хозяина, убираю листы обратно в корзину. Говорю спокойно, будто мои действия – в порядке вещей.

– Мне нужно время подумать.

– Ты что же, – он встает, опирается на стол