Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

его всю жизнь, о чем хотят рассказать, от чего – предостеречь? И вот уже страшный пожар пожирает дом Эстер – пожар, вызванный гневом пьяных правоверных, пожар, не различающий христиан и мусульман, турок и евреев, пожар, одинаково голодный до деревянных досок и плоти. В этом огне, разозленном хохотом учинивших его, сгорает детство Валентина, его прошлое, его семья, а он не находит в себе сил кинуться туда, в дым, помочь, кому сможет; что-то глубоко внутри шепчет ему: бесполезно, не губи себя, ты должен остаться, ты должен поведать всем о черном боге, допустившем это, о боге, недостойном ни одного имени, о боге завистливом, злом и смеющемся, прямо как эти бородатые тени джиннов. Отнюдь, понял он, повзрослев, не джиннов, людей – только им есть дело до чужой боли.

Валентин просыпается. Дышит тяжело. Протирает глаза. Исцеленное водой тело болит – это усталость. В голове не стихают крики из сна, им вторят рассыпающиеся на невнятные звуки слова дель Иалда, пустившего погань в разум Валентина, отравившего улицы Венеции. Валентину дали время подумать. Но стоит ли думать? Привезенные им страницы должны освободить саму мудрость, стать тем же светом знания, коим стал отдавший себя кресту Христос: нет первородного греха, нечего было искуплять, но есть первородное незнание, и ключ к его разрушению – луч гностического света, несущийся сквозь мрак архонтов. Что, если дель Иалд сам не ведает, о чем говорит, и смысл изображения на груди для него столь же туманен, сколь картинки на уличных карточках – от Солнца до Дьявола – для мальчишек, устраивающих игры. Но слова Валентино…

Валентин приподнимается – лежит на большой кровати, некогда брачном ложе родителей бедного Валентино, – и делает несколько аккуратных шагов. Так он и думал: Валентино спит прямо за столом, масляная лампа не погашена. Он постанывает во сне. Что сотворил дель Иалд с его возлюбленной? Валентин догадывается, но, чтобы помочь – стоит ли помогать? – должен знать наверняка. Он закрывает глаза и вспоминает уличных колдунов-мудрецов, приютивших его после пожара: они дали ему дом, дали пищу, дали великое знание, а взамен попросили всего ничего – помогать с маленькими поручениями, бегать по Стамбулу, заглядывая то к богатым, то к бедным, и приносить – не красть, нет! – разные вещицы: то письма, то особые предметы, как говорили они, полные воспоминаний. Их было трое. Все – старые, в халатах разных цветов; один, длиннобородый, носил роскошный пурпурный тюрбан; другой, с бородой поменьше, брил голову наголо; третий, без бороды, отпустил длинные седые волосы. Говорили они словно бы в унисон и вечерами, когда пили чай со сладостями – пусть и слыли уличными колдунами, всегда жили в достатке, слава об их чудесах летела по городу, а они брали соразмерную плату, – рассказывали Валентину о многих верованиях мира, об античных философах, восточных мистиках и изгнанниках, уверовавших, что творец есть зло. О вере, в отличие от иных стариков, три мудреца всегда говорили спокойно, словно выбирали, какой новый халат примерить на базаре и купить; вера, добавляли они, – все равно что такой халат: та же ткань, те же нитки, но узоры другие, мода меняется. Из книг, что они давали Валентину – порой страницы затертые, рукописные, порой роскошные, с иллюстрациями, имя которым «красный», – он узнал и о великой мудрости, и о Полноте, выраженной человеком, змеями, петухом и числом 365, и о завистливом творце с его плеядой архонтов, и о душе, от природы девственной, но оказавшейся в руках сотен разбойников, осквернивших ее – кто силой, кто убеждением.

Три мудреца же и научили Валентина видеть чужие сны. «Достаточно, – тянули они, подхватывая друг за другом, – положить руку спящему на голову, произнести, хоть про себя, хоть вслух, несколько слов, узреть дорогу сна – прямую и ровную или ухабистую и извилистую – и позволить себе шагать по ней без оглядки, ведь тот, кто оборачивается, обречен на вечные сомнения, а вечные сомнения суть то же, что вечные страдания». Впервые Валентин смотрел на их, мудрецов, рожденных, как судачили, от трех матерей без участия мужчины, сны – даже снилось им одинаковое; все трое, подобно магу Симону, летали над Стамбулом. Искали ли чудеса, за которыми потом отправляли его наяву?

И Валентин кладет руку на голову Валентино, нащупывает его дорогу сна и отправляется по ней: думает, увидит разговор с Софи, ее заколдованные – что еще мог сделать дель Иалд? – глаза, но видит иное. Перед ним – как на ладони, словно он смотрит с бесконечных звезд, – старое рыбацкое поселение: и вот домики становятся ближе, вот уже шепчет голубая вода лагуны, а вот шепчут друг другу на ухо двое, смотрящие в небо; и Валентин видит все уже их глазами – от космических пределов снисходит к людям. Черноту летней ночи разрезает белоснежная комета – как знать, что она сулит; тогда двое, мужчина и женщина с разросшимся животом, замолкают, только тяжело дышат, наблюдая за потусторонним светом: какой смысл вкладывают они в него, о чем думают? Это Валентино неведомо – он, вновь став небом, только видит, как двое обнимаются, как срывается с их уст «ди Комето», хоть слова обманчивы, непостоянны, и как вскоре – время сновидений суть бескрайний, своенравный океан – рождается малыш, бледный, как сияние кометы; и мальчик становится мужчиной, у него рождается сын, а у его сына – дочка и сын, и так продолжается до тех пор, пока Валентин не видит со своей недостижимой высоты маленького Валентино на руках отца, а после – смотря глазами уже самого Валентино – не пугается холодных глаз очаровательной Софии, ее неправильных движений, ее холодной и бледной, как все тот же потусторонний свет кометы, кожи.

Валентин убирает руку и, убедившись, что не потревожил Валентино, возвращается на кровать. Думает, думает, думает – но усталость берет свое. Засыпает – и тоже видит холодный свет кометы.

Просыпается раньше Валентино: октябрьское солнце ласковое, мягкое. Тихо собирается – из ценностей только тетрадь – и, гонимый тяжелыми мыслями, как парусник буйными ветрами, уходит. Валентин прибыл в город странников не ради помощи печальным возлюбленным, а ради света знания; ради данных когда-то самому себе обещаний: пусть в каждом городе мира окажется хоть по одной печатной книге его мудрости, пусть она пойдет по рукам всех умеющих читать и разожжет искры света, способные победить невежество, оплавить прутья мирской тюрьмы. Но… почему внутри так тепло от осознания, что здесь он кому-то нужен – пусть и ради сделки, всего на время? Нет. Не отвлекаться. Валентин вновь прикрывает глаза: в этот