Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

В этом хаосе я только наблюдатель. Вы ешьте, а то я, кажется, заговорил вас… Что делать! Когда люди хватаются за оружие, им не до поэзии. Вы, вероятно, думаете, что перед вами просто болтун и скептик. Так?

Исламбек не ответил.

— Предпочитаете отмалчиваться? Видно вас не коснулись беды безвластия или, как сейчас модно, двоевластия?

— Ошибаетесь, господин Ширвани.

— Ах и вам досталось? — глаза собеседника округлились. — В таком случае пейте, господин офицер! В этом, пожалуй, единственное спасенье. Великий жизнелюб Хайям оправдывает вино. А вы волевой, если умеете сохранять спокойствие. Мне легче, когда пью. Вино туманит, дарит чувство освобождения, хоть на несколько часов. Пейте, прапорщик!

— Зачем? И что делать через несколько часов? Тогда и огуречный рассол не поможет…

Густые брови Ширвани поползли вверх.

— Знаете, молодой человек, даже отлично оснащенный корабль, попав в шторм, может потерять управление. А тут? Не знаешь, какому богу молиться. Искусство, литература, культура — все выброшено за борт, к чертовой матери.

— Кем? — требовательно спросил Карабаглы.

— Временем. Брат убивает брата, отец — сына, женщин насилуют, мусульманин дерется с армянином, друг предает друга. Честь продается с молотка, как барахло на аукционе. Люди перестали быть людьми. Прав Хайям: «О, нерожденные! Когда б о наших муках вам довелось узнать, не шли бы вы сюда…». А вы спрашиваете, господин прапорщик, зачем пить? Затем, чтобы забыться, чтоб все это, — он махнул рукой в сторону зала, — виделось как сон, как бред. Вот вы — офицер! Чем вы собираетесь заниматься? Воевать?

— Нет.

— Понимаю! — Он снова приложился к бокалу. — Понимаю! Вы думаете, что бывший поэт спился? Увы, сын Асадбека Ширванского еще не рехнулся. Я просто не питаю иллюзий. Был царь, был порядок, а теперь что? Исчезло даже наше хваленое национальное гостеприимство. Вместо плова вас встречают пулями. Беки и ханы, вооружившись до зубов, защищают свое. Крестьяне грабят беков. Страшно и больно за судьбу моего народа…

Зал взорвался аплодисментами. На эстраде возникла тоненькая женщина, присела в легком реверансе и запела. Исламбек с минуту смотрел на нее, не понимая. Пела она по-французски.

— Мадемуазель Ли поет свое знаменитое «последнее танго», — пояснил поэт. — Как видите, все последнее. Вчера на пятачке у дома Селимбекова я видел этого маузериста. Он притащил оратора, который долго вопил о том, что революция сделана и народ не должен идти на поводу у большевиков, а обязан подчиниться демократической власти и отдать все силы на разгром врага. А в финале заявил, что необходимо последнее усилие и придет победа! Вот вы улыбаетесь, а каково было мне, когда во втором ораторе я узнал моллу Шафи Риза Сеида. Оказывается, и молла занимается политикой. — Ширвани покачал головой. — Собственно, чему удивляться?! Идет настоящая борьба за души людей… Да и большевики не спят. Слыхали о докторе Нариманове?.. Я с ним знаком. У него есть принципы, которые можно уважать. А относительно того, что он похищает чужих жен… Это, знаете ли, абсурд! Самая настоящая чушь. — Ширвани усмехнулся и, понизив голос, заключил: — Вот такие у нас дела в Баку! Я осторожен и еще на прошлой неделе вывез семью в селение. Там им будет спокойнее. Крестьяне у нас добрые, мирные. Как вы считаете?

Исламбек пожал плечами. Его тяготил этот долгий разговор.

— Не знаю. Но в одном, вы, господин Ширвани, безусловно, правы. Большевики чужих жен похищать не станут. Чаще это делают беки.

— Что?! Ах, да… Семья не без урода! Но и большевики нас, беков, называют бандитами. Какой же я бандит, если в жизни курицы не зарезал?

— Вы правы, семья не без урода… И все же, мне кажется, не надо вам больше пить. Возьмите себя в руки, господин поэт. Трезвый ум лучше отличает друзей от врагов. А это сейчас необходимо.

Ужин они закончили в молчании.

— Пожалуй, пора, — предложил Исламбек.

— Да, да. Я только хотел вам сказать, что как офицер и представитель нашего сословия, вы должны защитить нас… от посягательств бунтовщиков.

— И не подумаю, — неожиданно резко возразил Исламбек.

— О! Вы партийный? Социалист?

— Нет. Я бывший офицер царской армии. Беспартийный. И, если вам угодно, сударь, сын Мусабека Карабаглы, Исламбек.

— Боже мой! За один вечер столько неожиданностей. Простите, ради аллаха! Как же, как же, я знаю доброго и почтенного Мусабека.

Прапорщик нахмурился.

— Уже поздно. Куда запропастился наш официант?

— Не беспокойтесь, сударь… — Ширвани встал и вернулся причесанный, подтянутый, почти трезвый.

На улице было прохладно. Бодро помахивая дорогой тростью, поэт спокойно шагал рядом с Исламбеком. На углу он заметил фаэтон с дремавшим на козлах кучером. Ширвани пришла было мысль прокатиться по ночному городу. Извозчик ответил резко: — «Занято»! И почти в ту же минуту из дверей выпорхнула сопровождаемая каким-то франтом певица Лизабет Дюпо.

— Вы прелестны, мадмазель… Я умираю от любви…

Француженка громко рассмеялась.

— О, месье, нон, нон!

— Мадмазель, я не сделаю ничего плохого. Я благородный человек. Да, да!

Француженка быстро села в фаэтон, тронула зонтиком извозчика. Франт еще долго топтался у кромки тротуара, махая шляпой, восторженно закатывал глаза.

Алигейдарбек усмехнулся.

— Вы понимаете по-французски?

— Немного.

— Видали вертопраха? Таким живется легко. А рыжая бестия хороша! Сирена. Говорят, неприступна. Отказывается от самых соблазнительных предложений. Впрочем, не очень верится.

Они дошли до Большой Морской, миновали пассаж.

— Я только из глуши, — заговорил Исламбек. — Давно не был в Баку, многого не знаю. Вот вы, уважаемый Алигейдарбек, помянули о благородстве беков. Я был на войне и поверьте — только там, где смерть ходит рядом, люди раскрываются по-настоящему.

Ширвани, за весь вечер не услышавший от Исламбека и десятка фраз, взглянул на него с изумлением.

— Господин прапорщик, да вы настоящий оратор.

— Ничего подобного. Я никогда не умел говорить. Просто хочется… В общем, надо оставаться человеком. В любых условиях.

Ширвани ухватил пальцами пуговицу на френче Исламбека.

— Продолжайте! Я слушаю вас с интересом.

Они пересекли улицу. У броской афиши синематографа «Форум» Исламбек остановился.

— Читайте, господин поэт, читайте! Вот она — ваша безграничная любовь к царю-батюшке, богатству и благородству…

Ширвани прочел вслух:

«Позор дома Романовых». Фильм в четырех действиях.

1-я часть. «Гришка Распутин найден».

2-я часть. «Гришка и Александра»…

Ширвани замолчал и долго стоял у афиши, задумавшись.

— Господин Исламбек, — сказал он, наконец: — Вы меня удивляете. Вы что ж, хотите лишить меня последней надежды?

— Я? Надежды? Вы шутите… Мне всего двадцать лет…

— Двадцать? — Ширвани взглянул на него: высокий, плечистый… — Тем более не понимаю. Это смутное время либо делает молодых стариками, либо, как наждак, оттачивает их. Видимо в свои двадцать лет вы многое пережили.

— Может быть.