Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Что бы я тебе ни сказал, ты все равно уйдешь.

— Почему? Почему?!

— Потому что ты все время говоришь об этом.

— Я отсюда хочу уйти, отсюда. Мне здесь страшно.

— Ты хочешь уйти, а я хочу остаться.

— Надеюсь, не навсегда? — зная Зотова и догадываясь, какой будет ответ, спросил Николай.

— Почему бы нет? — демонстративно пожал плечами Зотов.

— Хорошо, — с явным облегчением согласился Николай. — Лично я сделал для тебя всё, что мог. Извини, но у меня ещё и свои дела имеются. Требующие непосредственного участия.

Направился к выходу.

— Подожди, я с тобой, — через силу выдавила Ольга фразу, которую ей так не хотелось сейчас говорить.

Направилась за Николаем к выходу, но у самых дверей остановилась, оглянулась на Зотова.

— Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

Зотов поискал глазами Вениамина, едва разглядел его в конце стола, полускрытого вздрагивающей темнотой, спросил:

— Солист-гармонист, «Прощанье славянки» осилишь?

— Ваше дело, что же делать, наше дело, как же быть, — потянулся тот за своей гармошкой и скоро почти во всех уголках старого дома стал слышен, вполне прилично исполняемый, любимый марш Сергея Зотова.

Небрежно махнув на прощание рукой, ушел Николай, следом вышла Ольга. Но почти сразу вернулась.

— Никого не надо подвезти? Отец Дмитрий?

— Ради бога, не беспокойтесь. Я своим ходом, мне неподалеку.

Тут ещё неизвестно откуда появилась Женщина с ведром яблок.

— А я вам яблочков натрясла. Дожжь-то уже перестал, за прудом даже звезду видать. Сверкает словно колечко в воде.

Подошла к Ольге.

— Возьми яблочков на дорожку. Будешь грызть да нас вспоминать. Как мы тут сидим, чертей дожидаемся.

Ольга, громко всхлипнув, резко развернулась, выскочила и побежала к разворачивающейся машине Николая. С громким стуком закрылась за ней до того бесшумно открываемая и закрываемая дверь.

— Дай-ка мне яблочко, — попросил Зотов. — Что-то во рту горько.

— Горько, горько, бежит Колька, подставляй бочок, водит Ленчик-дурачок, — весело и как всегда некстати выкрикнул Ленчик.

Женщина подошла к Зотову и высыпала ведро яблок ему на колени. Зотов неловко повернулся, яблоки посыпались у него с колен на пол.

Исповеди, откровения, неожиданности

За временем уже никто не следил, и сколько его минуло после ухода Николая и Ольги никто из оставшихся не смог бы вразумительно ответить. Со стороны могло показаться, что оно вообще остановилось. Ленчик, свернувшись калачиком у печки на какой-то подстилке, заснул. Отец Дмитрий сидел рядом, низко опустив голову. Вениамин, то и дело сбиваясь, подбирал на своей гармошке мелодию старой песни, чуть слышно подпевая, скорее просто подбирая слова: «Враги сожгли родную хату… Враги сожгли родную хату… — и так несколько раз подряд. Зотов, по-прежнему сидя в кресле, внимательно следил за Бовой, который в очередной раз готовился приложиться к стакану, щедро наполнив его коньяком. Федор Николаевич на другом конце стола о чем-то тихо разговаривал с пристроившейся рядом с ним Женщиной. Дождь и ветер за окном наконец-то стихли.

Заметив, что Зотов наблюдает за ним, Бова решил оправдаться за свое, по его мнению, вполне объяснимое подобное поведение.

— Шеф, я столько времени держался, как штык. Как Герой России. Честно. Не пил даже шампанское на презентациях. Восемь месяцев, как стеклышко. Рецидив был неизбежен. Этот лакированный козел меня достал. Бова никогда не был дураком. Доверчивым — да. Признаюсь и каюсь. Как вообще жить, если не доверять людям? Отец Дмитрий, я прав?

— Простите. Задумался, — очнулся от короткого забытья отец Дмитрий.

— Хочу верить людям.

— Желание благое, похвальное и весьма затруднительное.

— По причине всеобщего взаимного недоверия, — обрадованно подхватил скользкую тему Бова.

— Отчасти и так, — согласился отец Дмитрий.

— А отчасти что ещё? — заинтересовался Бова и даже отодвинул от себя стакан.

— Следует самому быть откровенным. Особенно перед Господом.

— Перед Господом — запросто. А перед женой? Или вот перед шефом… Шеф, вам нужны откровенные сотрудники? Видите, батюшка, он молчит. Они ему на фиг не нужны. Если каждый полезет со своими откровениями… Представляете, что будет?

— С трудом, — улыбнулся отец Дмитрий.

— И я о том же. Вот она, например, — показал пальцем на сидящую рядом с Федором Николаевичем Женщину. — Пойдет и объявится, что живая.

— Снова похоронят, — неожиданно вмешался в их разговор Вениамин.

— Вне всякого сомнения, — согласился Бова. — Люди, как правило, верят в то, чего им хочется, а не в то, что происходит на самом деле.

— На хрена мне всё это надо было? — неожиданно заявил Зотов.

— А именно? — не понял Бова.

— Отыскивать свои корни.

— Вы же сами сформулировали свои цели и задачи: «Каждому интересно знать, кто он и откуда».

— От верблюда, — зло обрезал Зотов.

— Зато всё остальное кроме появления на свет, естественно, вы всё сделали своими руками и своей, пардон, башкой. Сергей Зотов в настоящее время — это человек, которого многие знают. А будут знать ещё больше.

— Не грузи, — поморщился Зотов.

— Объясняю, — как ни в чем не бывало, продолжал Бова. — Теперь, когда этого козла не будет рядом — а его не будет, ощущаю всеми фибрами — господин Зотов развернется в полную силу.

— Насчет сил — прокол. Были и вышли. Всё. Кранты. Даже баба сбежала.

— Никто не может знать ни предела сил, ни придела жизни своей, — негромко, словно самому себе, пробормотал отец Дмитрий.

— Ошибаетесь, господин иерей, — возразил Зотов.

— Это не я, это мудрость человеческая. Примерам несть числа.

— Мудрецы тоже иногда ошибаются. Не верите?

Неизвестно, как и откуда в руках у Зотова оказался пистолет, который он демонстративно, словно впервые, стал рассматривать.

— Знающие люди посоветовали — в моей сегодняшней ситуации не помешает обзавестись. Последовал совету. Так что все «элементарно», как любит говорить мой умный заместитель. Нажимаешь на курок — и всё. Нет ни надежд, ни Зотова. А через неделю-другую и никакой известности не останется. Кто будет вспоминать про труп дурака?

Окончательно очнувшийся от своей сонливой расслабленности отец Дмитрий истово перекрестился и заговорил уже в полный голос:

— Потому и заповедано: лишение себя жизни — непростительный грех. Даже Господь его не прощает. Решаясь на него, душу убиваете, а не только тело.

— Душа бессмертна, — возразил Зотов.

— Хренотень и тень на плетень! — неожиданно взорвался Вениамин. — Какая на хрен душа? Нет её и не было никогда. Когда хотелось, тогда и кряхтелось, хотеться перестало, смертушка настала. Федька, ты как на это дело смотришь?

— Исторически, — нехотя буркнул Федор Николаевич.

— Это как?

— Сколько вот, к примеру, людей здесь проживало? За все годы. Хотели чего-то, суетились, от болезней и печали спасались, развлечений всяческих искали. А осталось от всего — вот это всё… — развел широко руки,