На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

Чаоэр Лу («серый с круговыми полосками»), Лай Юань Лю («рыже-черный»), Мун Бон Лу («желто-белый с рыжими копытами») и Лин Кун Бай («белый с рыжими копытами»). Императора впечатлил их рост, в среднем 17 ладоней (1,7 м), причем одна из лошадей, рассказывали, достигала целых 2 м. Цяньлун немедленно приказал Джузеппе Кастильоне подобающим образом запечатлеть этих прекрасных животных на полотне. Мастер конных портретов, итальянский монах-иезуит, уже много лет служил придворным художником и, чтобы рисовать любимых лошадей императора, даже устроился жить рядом с императорскими конюшнями в Запретном городе[678]. Цяньлун был особенно доволен тем, что Ахмад-шах, потомок юэчжей и кушанов, теперь неявно признал сюзеренитет Цин над далеким Афганистаном. Поведением Ходжи Мирхана, который не гнул перед ним спину, давал волю языку и не умел вести себя за столом, цинский император был доволен гораздо меньше[679].

Вообще, император принимал эмиссаров из Афганистана и других степных стран в юрте в Мулани как раз потому, что думал, что этим людям нравится проводить время на свежем воздухе, а опера и томительные официальные церемонии в Пекине только наведут на них тоску. В Мулани и сам император мог расслабиться, и его неотесанные гости не слишком нарушали бы правила поведения в обществе. В императорских охотничьих угодьях посланцы степей могли развлекаться так, как привыкли: охотиться, слушать знакомую музыку, щеголять мастерством в стрельбе из лука и борьбе, а день завершать, изрядно нагрузившись перебродившим кобыльим молоком. Лагерь императора, границы которого были обозначены четырьмя знаменами, символизировавшими стороны света, позволял всадникам чувствовать себя как дома в присутствии верховного правителя степи[680].

Подобно Тай-цзуну, который правил империей Тан в VII в., когда та находилась на пике могущества, и с которым он себя очевидным образом сравнивал, Цяньлун был одновременно и Сыном Неба, и верховным ханом[681]. Его империя раскинулась шире империи Тай-цзуна: в ее состав входили северные районы провинции Синьцзян, Тибет, Внутренняя Монголия, Внешняя Монголия (современная Республика Монголия) и часть современного Кыргызстана. Государство Цин превышало размерами даже нынешнюю Китайскую Народную Республику. В часы досуга Цяньлун предавался самодовольному созерцанию и царапал славословия в свой адрес на бесценных древностях из императорской коллекции[682]. На конном портрете, написанном Кастильоне в 1758 г., император изображен одетым в великолепные доспехи, а сама работа напоминает портрет испанского короля Филиппа IV кисти Диего Веласкеса. Гордый вид и непринужденная поза Цяньлуна отражают европейский идеал монарха и очень далеки от спокойного, задумчивого, твердого взгляда китайских императоров, восседающих на троне на традиционных портретах. Никакое другое изображение не могло бы лучше передать характер и личность Цяньлуна.

Справедливости ради надо сказать, что к моменту визита Хожди Мирхана Цяньлун имел полное право оглядываться на три десятилетия своего правления с чувством глубокого удовлетворения: он навел порядок на беспокойной степной границе и положил конец набегам, от которых здешние места страдали со времен хунну, живших 2000 лет тому назад. Его политика в отношении степных народов сочетала безжалостное подавление любых поползновений к независимости и всесторонние меры по поддержке и сохранению образа жизни степных коневодов. При Цяньлуне имперские власти впервые в китайской истории стали активно вмешиваться в конфликты между оседлым населением и коневодами, погашая их. До правления Цин голод и конфликты, вспыхивавшие в степи, вынуждали коневодов вторгаться в оседлые районы Китая. Государство Цин, однако, обеспечило им надежную защиту от голода в случае губительных заморозков, которые в XVIII в. были нередки; в правление Цин никто не голодал из-за плохой погоды или падежа скота. Цинские чиновники внимательно следили за количеством осадков и высотой травы, стараясь предсказать плохие для стад времена. В 1748 г. дождей было мало, и монголы потеряли от 60 до 70% своих лошадей, что обрекало на голод людей, которым, чтобы выжить, требовалось по две чашки кобыльего молока в день[683]. Кроме того, гибель животных грозила нехваткой лошадей для почтовой службы, армии и других государственных институтов Цин.

В правление Цяньлуна государство Цин 55 раз помогало голодающим монголам продовольствием и кормом для животных, оплачивая эту щедрость за счет ресурсов Китая[684]. В XVIII в. Китай был достаточно богат и централизован, чтобы, по сути, субсидировать степь с размахом, недоступным предыдущим династиям. Население степей, как и в прежние времена, едва ли превышало 3–5 млн человек, зато население Китая выросло с 50 млн при Тан до 200 млн при Цин. В новых обстоятельствах империи было гораздо проще держать степную границу под контролем. Как следствие, в отличие от императоров Тан и преемников хана Хубилая, Цин не потеряли поддержки степных коневодов, которые оставались верны Китаю вплоть до краха династии в 1912 г. Цин преуспели там, где потерпели неудачу все предыдущие династии – как исконно китайские, так и степные. Благодаря союзу со степными всадниками они смогли распространить свое влияние до границ Афганистана. Цяньлун и Цин научились наконец управлять степью. В конце концов, для Цин это была уже вторая попытка.

Возвращение «золотых ханов»

Симпатия Цин к коневодам из степей объясняется их происхождением: Цин были потомками чжурчжэней, чьи «золотые ханы» правили в Пекине за столетие до прихода Чингисхана. По примеру династии Сун, которая в 1121 г. поощряла чжурчжэней с целью ослабить киданей, династия Мин, правившая в XIV–XVII вв., поддерживала чжурчжэньских торговцев лошадьми, надеясь таким образом помешать усилению ненавистных монголов. Чжурчжэни вернулись из безвестности и снова стали крупными поставщиками лошадей в Китай. В 1570-х гг. молодой чжурчжэнь по имени Нурхаци вместе с отцом и дедом водил в Китай торговые экспедиции; там в награду за прекрасных коней они получали почетные китайские титулы[685]. В правление династии Мин клан Нурхаци основал конный рынок на территории современной провинции Ляонин. Торговля процветала, и Нурхаци быстро сделался богатым и могущественным человеком.

Талантливый дипломат и стратег, он поддерживал тесные контакты с китайцами и одновременно наводил мосты в отношениях с соседями-монголами, связывая свою семью брачными союзами с Борджигинами, потомками Чингисхана. В обмен на невест и подарки монголы поставляли Нурхаци лошадей, усиливая его влияние в степи. Забрав в свои руки еще больше власти, Хунтайцзи, сын и преемник Нурхаци, в 1636 г. объявил себя императором. Заодно он сменил своему народу имя: теперь чжурчжэни должны были зваться маньчжурами: именно поэтому сегодня принято говорить о Маньчжурии, маньчжурской династии и маньчжурском народе[686].

По большому счету, новая империя стала общим домом монголов и маньчжуров. Хунтайцзи поддерживал строгое равенство между этими народами[687]. Из каждого набиралось по восемь армейских «знамен», или бригад, по 10 000–15 000 человек в каждой, что в общей сложности составляло 200 000 воинов