Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

Кадикс решительно околдовал нас. С каждым днем мы более и более к нему привыкали, с каждым днем труднее было из него вырваться. Возвращаясь поздно ночью в фонду Vista Allegri, мы всякий раз давали себе слово непременно уехать завтра; но наступит утро, выйдешь на балкон, заглянешь на синий океан, на белый город, который начинает пробуждаться, — и тут же исчезнет вчерашняя решимость, тут же начнешь хитрить с самим собою и примешься обдумывать, как бы склонить товарищей остаться здесь еще лишний день. Так действовал каждый из нас, но действовал втайне, потому что с наступлением вечера каждый в свою очередь красноречиво начинал доказывать, что лишний этот день был некоторым образом жертвой, принесенной в видах дружбы и товарищества.

   Как ни трогателен такого рода combat de generosite, но время, по-видимому, нимало им не умилялось: оно шло себе своим чередом и с каждой секундой сокращало срок, назначенный нам для путешествия по Испании. Под конец мы даже испугались.

   — Господа! — повторяли мы чаще один другому, и каждый раз с большей энергией и убеждением. — Господа!

   Шутки в сторону; продолжая таким образом, мы, право, рискуем не видать Севильи...

   Наконец решено было выехать из Кадикса 15 октября.

   Каждое утро отправлялись из Кадикса два парохода: один отходил в одиннадцать часов, другой в двенадцать: между Кадиксом и Севильей всего семь часов расстояния по Гвадалквивиру. Предположите, что в конце плавания по Гвадалквивиру находится не Севилья, но Коломна или Серпухов, — и тогда бы, кажется, с удовольствием можно было предпринять такое путешествие; а между тем (судите поэтому, какой город Кадикс), нам все-таки трудно было с ним проститься.

   В условный день, часу в одиннадцатом, мы стояли, однако ж, на пристани.

   Накупив свежих, только что сорванных с дерева гранат, сели мы в шлюпку и отправились на пароход. На черных крыльях его колес большими золотыми буквами написано было: «Севилья». Мы приехали почти целым часом раньше; палуба была совершенно пуста.

   — Господа! Вспомните, что мы еще не завтракали, — произнес С, между тем как мы смотрели на белый Кадикс, пестревший своими зелеными балконами, полосатыми маркизами и террасами, наполненными цветами и зеленью; все это местами повторялось на гладкой, густой лазури океана. — Господа! Мы так боялись не сдержать слова, — продолжал С, — так боялись не ослабеть духом и снова не остаться в Кадиксе, что совершенно забыли о желудке. Нечего ждать приезда пассажиров; надо, напротив, спешить избавить себя от такой опасной конкуренции: начнут есть — нам меньше останется. Пойдемте-ка в буфет и распорядимся заблаговременно...

   Речь С. не могла не встретить сочувствия: действительно, все были очень голодны. Общество поспешило сойти во вторую палубу, где расставлены были два стола, покрытые скатертью. — La Lista! Carta! — закричали все в один голос, обращаясь к буфетчику, которого, даже без больших усилий воображения, легко было принять за бандита, перерядившегося в черную куртку и такие же панталоны.

   В деле насыщения себя «Lista» оказалась, однако ж, совершенно лишней вещью.

   Из двадцати блюд, означенных на ней, мы ни в одном не могли дать себе даже приблизительного отчета; не было названия, которого каждый из нас не толковал бы по-своему. Каждый день в Vista Allegri мы находили готовыми завтрак, обед и никому тогда в голову не пришло — хоть раз спросить название блюд, записать их или запомнить, чтобы при случае не стать в тупик, как это теперь с нами делалось.

   — Господа, вот тут, под номером восьмым, написано: «Tortillas per herbas», — заметил Б.Т., — это без всякого сомнения значит: суп tortue, черепаховый суп. Делать нечего, спросим хоть суп tortue; он очень питателен; авось достаточно будет, чтобы заморить голод до Севильи.

   — Tortillas per herbas! — уже говорили мы буфетчику, подымая кверху четыре пальца правой руки, что обозначало четыре порции.

   В ожидании принесены были сверху купленные гранаты; мы принялись завтракать, заедая их маленькими белыми хлебцами, которые тут же лежали на столе, в плетеной соломенной корзинке.

   Хлеб был из рук вон плох: кисел, тяжел, отзывался чем-то затхлым; другого хлеба мы, впрочем, не пробовали еще в Испании; даже в милой нашей фонде Vista Allegri он не был лучше. Его пекут здесь из кукурузной муки и без дрожжей. Гранаты зато оказались превосходными. Между здешними гранатами и теми, которые продаются у нас в Милютиных лавках, сходство то же, что между свеженькой семнадцатилетней девушкой и сорокалетней старой девой, умирающей от сухотки. Здесь розовая оболочка зерен наполнена прохладнейшим сладким соком, который льется струйками и обсахаривает пальцы, как только начнешь снимать шкуру.

   Полчаса, после ухода буфетчика он снова явился с подносом, уснащенным четырьмя тарелками.

   — Вот наконец и tortillas! — раздалось радостное восклицание.

   Но радость сменилась изумленьем, как только заглянули мы в тарелки: вместо черепахового супа перед нами красовались четыре яичницы! Tortillas per herbas — по-испански яичница. Наши гастрономические сведения пополнились сверх того тем еще, что испанская яичница невозможна даже для голодного человека: она приправляется зеленоватым оливковым маслом, пересыпается рубленым чесноком и кусочками прогорклого свиного сала.

   Беда, да и только! Приходилось почти умирать с голоду на пороге буфета и кухни, наполненных, по всей вероятности, съестными припасами всякого рода. К счастью, вскоре подошел на выручку один пассажир: он нам знаком был по Кадиксу.

   Это был молодой человек лет тридцати, весельчак, умный малый, родом берлинец; он уже девятый раз совершал путешествие по Испании, живал здесь по нескольку месяцев сряду, знал язык отлично, а страну как свои пять пальцев. Его послали сюда в качестве своего поверенного хозяева одной из самых значительных полотняных фабрик северной Пруссии. Таких комиссионеров по части полотняных изделий Германии здесь очень много.

   Белые рубашки, которыми любуешься на груди majos, юбки, из-под которых выглядывают маленькие ножки андалузянок, — все это, не мешает заметить, произрастает и обрабатывается на немецкой почве. Пораженный щегольством кадиктанов и кадиктанок, я, признаюсь, сначала начинал сомневаться в истине того, что читал о жалком состоянии промышленности в Испании; но беседы с нашим знакомым немцем и потом время убедили меня, что читанное и слышанное нимало не преувеличено. На всем пространстве Пиренейского полуострова нет ни одной фабрики, ни