Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

всей этой толпе привелось видеть только два-три лица, которые напоминали, что здесь место печали: стоя на коленях, устремив заплаканные глаза на надпись или изображение святого, они благоговейно крестились и шептали молитвы. Остальные лица, по-видимому, явились для веселья. Южный человек уже по природе своей слишком беспечен и пылок, чтобы долго поддаваться одному чувству: у него один порыв сменяется другим; выплакав все свои слезы под первым впечатлением горя, он быстро успокаивается; чувственная природа, пылкость воображения, самая обстановка, его окружающая, заставляют его дорожить материальною жизнью. Ничего нет удивительного, что на кладбище Кадикса — даже в день поминок — жизненное берет такой перевес над прошедшим: темно-голубое небо, проникнутое золотым светом, цветы, покрывающие почву, цветы на стенах, охваченных заходящим солнцем, воздух, напитанный ароматом цветов и растений, блеск выразительных взглядов, обнаженные плечи женщин, присутствие во всей окружающей природе чего-то страстного, огненного, жизненного не только заставляет забывать печаль, но, напротив, пробуждает горячее желание жить — жить и наслаждаться жизнью всеми нервами и чувствами.

   Мы оставили кладбище, когда заметили, что толпа стала редеть. Солнце село. Не успели мы прийти к воротам, как ночь обняла небо; переход от дня к ночи происходит всего в какие-нибудь четверть часа. Небо, несмотря на сгущающуюся синеву, делается словно еще прозрачнее и глубже; ровный голубоватый свет разливается на всю природу; голубой день сменил блестящий, ослепительный дневной свет, — и только.

   N.N. и я отделились от наших товарищей и вдвоем пошли бродить по городу. На улицах к отдаленному, мерному плеску океана примешивалось кое-где бряцанье гитары; оно выходило из окон или раздавалось на самых улицах; мы приближались — звуки умолкали; из-за угла показывалась фигура, завернутая в плащ, и только, поравнявшись с нами, открывала верхнюю часть лица. На иных улицах, неизвестно по какому случаю, толпилось множество народу: с одного конца до другого шел неумолкаемый говор, к которому примешивались смех, звук гитар и пение. Веселье составляет как будто единственное занятие испанцев; они предаются увеселениям от всей души, со всем огнем и откровенностью, свойственными их характеру. По-видимому, нет народа счастливее: поневоле опять спрашиваешь себя: это ли страна, разрываемая на клочки внутренними несогласиями? Здесь ли, точно, не далее шестидесяти лет жгла, резала, душила инквизиции? Здесь ли существует безумное государственное управление и та страшная бедность, о которой с ужасом говорят в Европе?..

   Площадь S. Antonio была наполнена гуляющими. Мы присели на скамью и стали прислушиваться к таинственному лепету, раздававшемуся вокруг нас; к шарканью маленьких ножек и шелесту вееров.

   Тут произошла с нами комическая сцена: впрочем, было вовсе не до смеху. На скамье, где мы расположились, сидело несколько молоденьких женщин. Как мы говорили между собою по-русски, внимание соседок весьма натурально обратилось в нашу сторону; поощренные этим, мы поспешили переменить отечественный язык на французский, в надежде, что он, вероятно, доступнее будет соседкам: они нимало нас не дичились и даже, казалось, не прочь были заговорить. Увы, французский язык оказался для них столько же непонятным, сколько и русский. Мы прибегнули тогда к мимике и только окончательно насмешили хорошеньких наших соседок. Наконец они как будто сжалились и сами заговорили. «Хоть убей, ни слова не понимаю!» — произнес N.N., досадливо потрясая головою.

   — Ни слова! И я также ни слова!.. — повторил я с видом отчаянья.

   Беседа тем и кончилась; она ограничилась улыбками, которым старались мы придать как можно больше приятности, и которые, вероятно, показались нашим соседкам крайне глупыми.

   Вы будете далеко не справедливы, если по поводу этого желания вступить в объяснение с незнакомыми мужчинами станете судить о наших соседках с точки зрения петербургской или даже парижской. Обычаи и нравы Испании так мало имеют общего с нравами остальной Европы, что невозможно судить о них сравнительно; надо брать их такими, каковы они есть. По здешним понятиям нет, например, ничего предосудительного заговорить с незнакомым мужчиной в том случае, какой я привел вам. Это объясняется свободой, которой пользуются женщины; объясняется также простотою нравов и непринужденностью, существующею в отношениях между обоими полами. Общество женщин живет нераздельно и тесно слито с обществом мужчин. Приторная стыдливость, мешающая называть вещи и чувства настоящим именем, жеманство и кривлянье, прикрытое громким словом: воздержанность, — la retenue, — короче сказать, вся искусственная мелкота, составляющая нравственность и которую почему-то ставят в добродетель нашим женщинам, — заменяется здесь самою простодушною, естественною откровенностью. Как только речь коснется южных женщин, вы слышите обыкновенно обвинение в невежестве. «С ними говорить не о чем! — восклицают многие северные дамы. — Они только красивы: в умственном отношении — страх неразвиты и большею частью тупоумны!» Совершенно несправедливо. В Южной Испании и Сицилии женщины не только среднего сословия, но и высшего круга действительно ничего почти не читают; наши барышни любую из них заткнут за пояс знанием европейской литературы, истории и даже современной политики; это нисколько не доказывает, однако ж, чтобы общество последних было приятнее общества первых. Дело в том, что природа южных женщин так уже сама по себе богата, инстинкты ее так чутки и верны, что все, кроме отвлеченного и скучного, делается ей доступным без больших усилий и подготовлений. Ум ее, не извращенный прививными понятиями и суждениями, отличается естественностью; мысль, часто наивная, детская, облечена всегда почти в такую живую, оригинальную или поэтическую форму, которой могли бы позавидовать поэты и литераторы, приводящие в такой восторг наших развитых барышень. Существование их, скажете вы, пожалуй, проходит совершенно бесполезно: оно ограничивается праздностью, сиестой, прогулкой, зрелищами, танцами; пусть так, если видите вы в нем большую разницу между существованием наших женщин. Дело в том, что здесь вся нация живет такою же жизнью; общество не вправе, да и не заботится требовать от своих женщин другого образа жизни. Обычаи Испании тем менее можно сравнивать с обычаями общими в Европе, что здесь, да еще в Сицилии, нравы, более чем в других странах, обусловливаются природным темпераментом и климатом.

   Много также слышал я прежде о недоступной гордости испанцев; еще более говорили мне о легкости нравов в Кадиксе. Первого я решительно не заметил; я встретил здесь, напротив, радушие необыкновенное. Нет любезности, нет услуги, которых бы не оказали здесь иностранцу! Достаточно просидеть рядом за table d'hote, в театре или проехать вместе в дилижансе, чтобы свести знакомство с соседом; вас приглашают в дом, в семейство, едва убедятся, что вы человек благовоспитанный. Простота и добродушие обращения ставят вас сразу в прямое, дружеское отношение