Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

его убеждении, равняет его с важнейшими лицами отечества. Поэтому в Испании не существует общей всей Европе зависти простого класса к дворянству. Различие людей составляет только богатство; но и это не возбуждает точно так же большой зависти; почва так плодородна, что всегда с избытком вознаграждает легчайший труд; народ к тому же беспечен до крайности; если он достал столько, чтобы одеться по своему вкусу, если у него есть чем перекусить, на что купить табаку для своих papelitos — папирос, он доволен и больше ничего не требует, кроме свободы двигаться, кроме боя быков и солнца, в котором, кажется, никогда не бывает у него недостатка.

   Зданием гостиницы Аллегри оканчивается улица; гостиница выдается углом и обращена боком к океану, фасадом на маленькую площадь, в конце которой начинается Alameda — городская прогулка; это чуть ли не самое лучшее место Кадикса; мы заранее поздравили себя, что не послушали печатных гидов, предлагавших гостиницу Бианки и другие.

   Дом, занимаемый теперь фондой Аллегри, очевидно, был выстроен для жизни самого владельца; удивительно только в нем отсутствие patio, того внутреннего дворика, который, уверяли меня, составляет необходимую принадлежность каждого дома южной Испании. Наружные двери, украшенные мраморными колоннами, вводят прямо в высокую прихожую со сводом; направо — столовая и кухня; прямо — широкая лестница; по стенам старые, почерневшие фамильные портреты; жилые комнаты занимают второй этаж. Вид оттуда на Аламеду и океан восхитительный! В комнатах не существует признака меркантильной роскоши, отличающей вообще европейские гостиницы; здесь только необходимое; роскошь заключается в чистоте; она удовлетворила бы самого педантического голландца. Гладкие стены выбелены известью; пол, вымощенный кирпичом или мраморными плитами, устлан ковром, плетенным из цветной соломы; постели отличные.

   — Все это превосходно; лучшего грех даже желать! — заметил я хозяину, который сопровождал нас и умиленно поглядывал на восторженное выражение, невольно проступавшее на наших лицах, — но прежде не мешало бы знать, во что может нам обойтись такой рай, хоть, например, в сутки?..

   — Это будет зависеть от того, сколько возьмете вы комнат, — скромно отвечал хозяин.

   — Нас трое, мы и берем три комнаты.

   — С каждого придется, следовательно, по двадцать четыре реала в сутки.

   Мы обмерли и с сожалением обратили глаза к океану и Аламеде, как бы прощаясь с ними; сумма показалась нам чудовищной; дело в том, что ни один из нас не позаботился прежде посмотреть в гиде ценность испанских монет.

   — Помилуйте, — воскликнул я с чувством трогательного убеждения, — в Париже, где все так дорого, я платил за комнату всего восемь франков в сутки; правда, комната была не в пример хуже ваших; из окон видны были не океан и Аламеда, а какая-то грязная стена, облепленная афишами; но все-таки, судите: восемь франков; в Париже — восемь франков!..

   — Я считаю в этой сумме завтрак, обед, прислугу, белье... — перебил торопливо хозяин.

   — Все-таки дорого! В Париже можно очень порядочно пообедать за шесть франков и завтракать за два.

   — Конечно, Кадикс не Париж, но, право, двадцать четыре реала недорого, — убеждал хозяин, — помилуйте: обед, завтрак, прислуга, белье, — и за все это выходит в сутки с человека по шести франков!

   — Как по шести франков?

   — Ну да: двадцать четыре реала, переведенные на французские деньги, составляют ровно шесть франков...

   Вообще весь этот день можно было бы назвать днем приятных изумлений.

   Хозяин объявил, что завтрак готов, мы сошли в столовую.

   Завтрак отличался изобилием; он состоял из шести-семи блюд, и надо правду сказать, одно было хуже другого; за все, впрочем, вознаграждал шоколад и шримсы; последние были превосходны. Шримсов такого вкуса и величины (почти в палец) привелось есть только в Смирне; политые соусом из горчицы и масла, они на вкус несравненно тоньше самых свежих омаров. Но как, спросите вы, могли соединиться в нашем желудке, без вредных последствий, шримсы с горчицей и шоколад? Признаюсь, для меня самого это загадка; чудо это, по всей вероятности, надо отнести к действию климата или моциону, может быть, — потому что, сколько помнится, никогда мы так много не ходили, как в Кадиксе. Удивлю вас еще более, когда скажу, что, любопытства ради, мы отведали почти каждого блюда и съели баснословное количество винограда, который здесь превосходен; крупные и совершенно круглые его ягоды, темно-бурого цвета, до того сочны, что лопаются от легкого прикосновения и обсахаривают пальцы; одна беда — часто приходится его есть чуть ли не пополам с землею; виноград южной Испании растет так низко, что гроздья стелются по грунту, и ягоды, по мере созревания, облипают коркою земли и пыли, которую отмыть не достанет никакого терпения. Нам подавали также несколько сортов местных вин, от них так било в нос запахом бурдюка, что ничего не могу сказать о настоящем их вкусе.

   К концу завтрака в столовой сошлось почти все общество «Ретвизана»; обыкновенных двух прислужников Аллегри было уже недостаточно: дон Антонио (так звали хозяина гостиницы), хлопотавший в кухне, принялся подсоблять им. Он сообщил, между прочим, что сезон corrida de toros (бега быков), к сожалению, кончился; последний бег происходит в конце сентября; причиною тому, как говорил он, дожди, которые начинают лить около этого времени; увлаженная арена теряет свою твердость, делается скользкою и перестает быть удобною для эволюции chulos, тореадоров и матадоров. Он сообщил также, что театр еще не открыт.

   — Можно ли, по крайней мере, увидать здесь где-нибудь национальные танцы?

   — Теперь невозможно: в Кадиксе вообще мало танцуют; впрочем, сюда ждут на днях из Севильи труппу танцовщиц.

   — Где ж можно будет их видеть? — спросили мы в один голос.

   — В театре; импресарио нарочно за ними поехал; потому, собственно, и театр закрыт; здесь пока происходят представления в цирке; он открыт каждый вечер.

   — Что ж будем здесь делать? — заговорили вокруг стола. — Кадикс от нас не уйдет; все равно сюда же вернемся, когда придет время оставлять Испанию; не лучше ли воспользоваться свободой и отправиться в Севилью? Многие уже справлялись: каждый день два парохода отходят в Севилью.

   Большинство решило ехать в Севилью. Несколько человек, к числу которых и я принадлежал, были другого мнения. Если не уйдет Кадикс, не уйдет и Севилья. Первое впечатление слишком выгодно говорило в пользу Кадикса; невольно тянуло пожить в нем несколько дней. На