Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

манила в Брест такая соблазнительная перспектива: корабль «Ретвизан», на котором, как вам известно, пустился я странствовать, готовился идти в океан и, по пути в Вилла-Франку, намеревался остановиться на несколько недель в Кадиксе.

   Плавание по океану, признаюсь, мало меня занимало.

   Благодаря «Ретвизану» я слишком хорошо успел познакомиться с морем; мечтательный, поэтический экстаз по поводу водяной стихии остыл во мне совершенно; его сменили хандра и скука, подкрепляемые убеждением, что море несравненно привлекательнее с берега и на картинах, чем в действительности.

   Зная приблизительно, что ожидало меня в океане, я тем не менее с величайшей радостью садился на корабль. Новый переход открывал возможность побывать в Испании, куда столько лет и всегда с одинаковой силой устремлялось воображение.

   5 (17) октября, часа в два пополудни, «Ретвизан» снялся с якоря и вместе с отливом начал уходить от Бреста. Было очень тихо: ветер, заслоняемый серыми, мрачными скалами, обступающими бухту, едва шевелил парусами. В открытом море паруса заметно надулись; но и здесь ветер слишком еще был слаб, чтобы разводить волнение.

   По океану ходила только зыбь. Зыбь эта такова, впрочем, что уже ее одной достаточно, чтобы задерживать ход корабля. Стоя на юте, я с любопытством смотрел, как в глубине бескрайного горизонта показывалась время от времени темная, чернильного цвета полоса, как она постепенно расширялась, вырастала, превращалась в длинный холм, увенчанный пеной, и стремительно к нам надвигалась. В первую секунду невольно замрет сердце; думаешь: сейчас все кончено, сейчас ударит, задавит корабль и тяжестью своею пошлет его в бездонную пропасть! Ничуть не бывало: «Ретвизан», со своими пятьюстами тысячами пудов весу, представляет такое ничтожное сопротивление; он все-таки так мал и легок, сравнительно с объемом и тяжестью океанского вала, что последний подбрасывает его так же непринужденно, как яичную скорлупку или сухой лист; чувствуешь только, что подымаешься кверху и так же быстро скатываешься вместе с кораблем под гору, словно на салазках; вал идет себе далее как ни в чем не бывало, между тем, с другой стороны, снова показывается синяя полоса, снова растет и величественно, грозно надвигается... Несколько правее от курса, по которому шел корабль, океан простирался мимо Южной Америки; было, как видите, достаточно простору, чтобы разгуляться такой зыби.

   Длинные полосы серых, волокнистых туч вскоре заслонили солнце; только перед самой минутой, как готовилось оно скрыться за горизонтом, показался край темно-малинового шара. Часам к девяти наступила ночь. Между клочками разорванных, быстро бежавших облаков проглядывал полный месяц. Еще в начале мая я любовался им, сидя на балконе в пресловутом Каширском уезде! И здесь он был все тот же; свет его разливался так же спокойно по широкой океанской зыби, как и над полями ржи перед моими окнами; по-видимому, не делал он никакого отличия между океаном и Каширским уездом; на то и другое смотрел он с одинаковым беспристрастием.

   Утром внезапно пробудил меня шум книг, которые посыпались с полки, прикрепленной над моею кроватью: так бывало только при сильной качке; ясным делалось, что мечты касательно возможности проплыть спокойно по какому бы то ни было морю — оказывались и на этот раз несостоятельными. С первым шагом из каюты не осталось сомнения, что океан не хочет выпустить нас без того, чтобы не внушить к себе должного уважения.

   «Не стыдно ли ему? — думал я с досадой. — Мы, со всем нашим кораблем, такие перед ним крошечные и жалкие! Стоит ли заниматься нами и удивлять нас! К тому же, кто из нас сомневался когда-нибудь в его силе и могуществе?!»

   Ветер налетал порывами; гул страшный ходил по всему кораблю; дождик хлестал по бортам и по палубе; небо слилось в один сплошной серый свод. «Ретвизан» хрипел как раздраженный слон. Глядя на его нос, который то отрывал пенящиеся волны, то круто лез под облака, можно было заключить, что море разыгралось не на шутку. Ко всему этому присоединился страшный холод; не было возможности оставаться в пальто, не обвязав себя пледом. А я-то думал, возвращаясь в Брест через Бретань, где я зяб, как в Коломенском уезде, — что нынешний год, по крайней мере, последний раз прощаюсь со стужей и сыростью, последний раз смотрю на печальную картину суровой северной осени.

   Час от часу становилось не легче!

   Вскоре услышал я команду: «Рифы брать!» — и вслед за тем, посреди глухого завыванья и плеска, раздалась над моей головой ускоренная беготня матросов.

   — Вот тебе и счастливый переход! — проговорил я, входя в штурманскую каюту, которая находилась прямо против моей. — Удовольствие заглянуть в Испанию не даром, кажется, нам обойдется?

   — Да, не совсем-то хорошо, — возразил А.И. с видом озабоченности.

   — Что вы говорите?.. — воскликнул я, отступая шаг.

   Я вовсе не ожидал такого ответа; напротив, мне хотелось услышать что-нибудь ободрительное, какую-нибудь шутку, которая опрокинула бы мои опасения и возвратила спокойствие сердцу; с этой целью, собственно, и отправился я в штурманскую каюту.

   — Что ж такое? Разве в самом деле что-нибудь нехорошо? — повторил я.

   — Барометр упал на 0,24, — был лаконический ответ.

   — Что же это значит?

   — Надо ждать: будет шторм!

   Должен сознаться, это была одна из тех минут, когда я более всего досадовал на себя за то, что согласился странствовать по морю.

   Подвязав платком фуражку, чтобы не сорвало ее ветром, я как можно скорее, насколько позволяла качка, поднялся на ют. Особенной перемены не было ни на море, ни в небе, ни даже в ветре; раз или два только, через борт носовой части хватило пеной, чего не случалось еще в бурное время ни в Балтийском, ни в Немецком море. Качка была так велика, что едва можно было держаться; то палуба как будто исчезала под ногами, и приходилось бежать словно под крутую гору; то невольно откидываешься шагов за пять назад, чтобы с усилием сделать шаг вперед.

   Я подошел к группе офицеров, которые глядели в море, прислонившись к борту.

   — Говорят, шторм будет! — крикнул я.

   Шум моря и ветра заглушал обыкновенный голос даже на самом близком расстоянии.

   — Да, барометр упал на 0,24; вон и штормовки показались! — весело крикнул один из них над самым моим ухом. Он указал через борт.

   Обратив глаза в ту сторону, я заметил, что в пропастях, которые разверзались между волнами, сновало