Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

class="p1">   — Знаешь что, мой песик, — нежно говорит дама, в то время как новичок кутает ее в мантилью, — не мешало бы тебе пригласить Давида и Пети; это мои всегдашние танцоры; ты этим польстил бы их самолюбию...

   Если новичок не совершенно глуп, он напрямик отказывается от такого приглашения: он начинает уже каяться, что зашел далеко, дал себе много воли и истратил порядочно денег. Им овладевает тогда что-то похожее на меланхолию. Маленькая ножка жмется к его ноге и поощряет его к откровенности.

   — Послушай, — говорит он со всей возможной нежностью, — ты позволяешь мне говорить тебе: ты?

   — Черт возьми! — восклицает дама, устремляя на него беспокойный взгляд.

   — Послушай, — шепчет он, — я говорю это не насчет тебя, нисколько; говорю так, вообще... Что это здесь за дурная манера сразу накидываться на человека и выпрашивать у него то букет, то деньги, то... Повторяю, я не насчет тебя это говорю, что до меня касается, я совершенно счастлив, я говорю вообще... Этим способом женщины только пугают человека; право, так; другой посмотрит да и отойдет: не лучше ли, уж коли на то пошло, вести себя таким образом, чтобы внушить доверие и надолго привязать к себе человека.

   — Ты думаешь, я не знаю этого! — перебивает дама, судорожно передвигая тоненькими, изящно выведенными бровями. — Ты думаешь, мы ходим сюда для удовольствия? Здесь все потерянные женщины, — и я первая!

   — Перестань, пожалуйста, — говорит новичок, заметив слезы на глазах дамы и боязливо озираясь на стороны.

   — Нет, не перестану! — подхватывает она еще громче и при этом начинает плакать. — Я хочу высказать тебе всю правду, я так несчастна... — А ты бывал в Ниме? — неожиданно спрашивает она.

   — Нет...

   — Там в Ниме одна из первых гостиниц: она принадлежит моему отцу и моей матери; родители мои, как ты понимаешь, почтенные и богатые люди...

   — Ради самого неба! — перестань, на нас все смотрят, — убеждает новичок.

   К великому его благополучию, заиграл оркестр; дама его приглашена танцевать; ему снова поручаются шляпка и мантилья. Кадриль началась; он смотрит на свою даму и в голове его все поворачивается вверх дном; с первым ударом смычка дама его вся превращается в один прыжок, в одну улыбку; куда девались слезы, раскаяние и нимские родители.

   — Несмотря на твое раскаяние и слезы, ты, однако ж, весело танцевала, — замечает новичок, когда кончилась кадриль.

   — Вы все так легко судите, — возражает дама. — Ты, стало быть, мне не веришь?

   — Верю, но...

   — А я так верю, что ты будешь любить меня... Уведи меня, уведи, Бога ради, поскорее отсюда! Ноги моей никогда здесь больше не будет... По крайней мере, до того времени, пока ты не оставишь меня и снова нужда не принудит меня сюда вернуться... Уйдем, уйдем отсюда!

   Голос ее звучит такою искренностью, глаза смотрят так прямо, откровенно, на лице столько душевной усталости, — как не поверить?

   Новичок сажает даму в карету, она дает свой адрес кучеру.

   Новичок истратился, но он доволен; ему удалось, быть может, вытащить из бездны бедную жертву парижского развращения, он спас ее, быть может, от верной погибели, — на время, конечно, — но все равно. Углубленный в такие мысли, он не замечает, что едва дама села в карету, лицо ее ожило; расправив кринолин, закинув назад голову, она с гордым самодовольствием оглядывает толпу, мимо которой проезжает.

   — Милый, — говорит она при повороте на площадь Согласия, — о чем ты задумался?

   — Я думаю о тебе...

   — И я о тебе думаю... и также... также о бедных моих родителях; я целый день нынче их вспоминала и плакала... Так плакала, что представь, — ничего решительно сегодня не ела...

   — Хочешь ужинать?

   — Да, только не хочу, чтоб ты тратился. Так, чуть-чуть, котлетку... Куда же мы поедем?

   — Куда хочешь...

   — Кучер! — повелительно кричит оживившаяся дама. — Едем к Дефье!

   Новичок может еще благодарить Бога, что она не велела ехать в Cafe Anglais или Maison d'Or.

   У Дефье одна котлетка превращается в несколько дюжин устриц, в бутылку старого бордо, страсбургский пирог и десерт.

   Такой аппетит нисколько не удивителен, не всякий день попадаются новички; опыт научил дам Мабиля предусмотрительности.

   После ужина дама чувствует большое утомление и просит отвезти ее домой: дом этот состоит большею частью из страшной мансарды в шестом или седьмом этаже дома, затерянного в глухом, неосвещенном переулке. Новичок не верит глазам своим: «Как! Неужели здесь обитает эта хорошенькая фея, разодетая в атлас, бархат и кружева?» При доброте сердца, сильном воображении и отсутствии опыта новичок сильно поражается картиною нищеты. Слезы и новые рассказы обитательницы расслабляют его окончательно; он отдает остаток денег в кошельке, отдает даже перстень, запонки и рубашечные пуговки.

   После уже узнает он, что дама эта нанимает во втором этаже того же дома три комнаты, очень мило устроенные.

   Такое бесконечное бесстыдство и развращение овладело всем сословием так называемых свободных женщин.

   Совершенно те же нравы встречаются даже в столь прославленном своим добродушием и наивностью Латинском квартале. Я долго жил подле Люксембурга и не раз имел случай в этом убедиться. О прежних гризетках, ходивших в чепчике, скромном ситцевом платье и деливших все пополам с бедным студентом, там нет уже и помину. Бернерета Альфреда де Мюссе существовала, надо думать, очень давно. В Closerie des Lilas — бал, куда преимущественно собираются бедные студенты и работницы, ничего не видишь, кроме шелковых платьев, дорогих шляпок и кружевных мантилий. Стоит сунуться к любой, чтобы повторилась точь-в-точь сцена, описанная нами с дамой Мабиля. Исключения так редки, что не идут в счет общего характера.

   В одно время со мною жил в Quartier Latin один очень богатый молодой человек, выдававший себя за студента Медицинской академии; он является в Closerie и на улицах квартала не иначе, как в старом сером пальто, широкополой шляпе и с серебряными старомодными часами в кармане. Цель его была такая, чтобы встретить любовь бескорыстную; но сколько ни старался он, цель его не была достигнута; он с тем и уехал из Парижа.

   Причина такого упадка нравственности — безумная роскошь,