Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

бесчисленное множество серых птичек, таких же почти мелких, как наши ласточки; ими управляла, казалось, сверхъестественная сила; не двигая крыльями, они скользили над водою и с изумительною ловкостью держались постоянно в глубине между волнами, как бы отыскивая там защиту от ветра; хребты валов так быстро между тем сменялись и перекатывались, что едва успевал следить глаз; но птички опережали их быстротою и подвижностью; они постоянно летали на дне между волнами и ни разу не зацепила их пена, ни разу не прикоснулся к ним ветер.

   Мы находились в то время от берега милях в семидесяти — откуда взялись вдруг эти птички? Что привлекло их сюда? Должно же было чем-нибудь осмысливаться их внезапное появление!..

   На все это никто не мог дать ответа; повторяли только, что птичку зовут штормовкой и появление ее всегда почти предвещает шторм или сильную бурю.

   Но на этот раз предсказание не оправдалось; не сбылось также предсказание барометра; последнее объяснили тем, что, вероятно, в какой-нибудь части океана, не очень отдаленной, происходила сильная буря. Мы не дождались шторма, и слава Богу!

   Погода все-таки не переменялась; дождь лил ручьями, и холод был невыносим по-прежнему. Снова наступили те скучные дни, как бывало в Балтийском и Северном морях, когда из-за качки и скрипу не находишь нигде места, когда бродишь как шальной из палубы в палубу, из каюты в каюту и, в комической досаде на самого себя, повторяешь при каждом новом шквале: «Какой черт меня сюда занес!»

   Дней через пять ветер начал утихать; вместе с тем, весьма натурально, уменьшилась и качка. Корабль, не задерживаемый волнами, пошел ходче. От прежнего оставался только холод, но с этим легче было теперь помириться; ветер делался попутным; спустя самое короткое время мы уже шли не менее восьми узлов в час.

   13 октября, на девятый день после ухода из Бреста, рано утром отворяю дверь каюты; что за чудеса! На меня пахнуло вдруг теплом, как из окна сырой комнаты, неожиданно отворенного в полдень в июле месяце; палуба ярко освещена солнцем; матросы босиком и в белых рубашках. Торопливо взбегаю на ют, осматриваюсь на все стороны — глазам не верю! Никогда еще не случалось видеть над собою такого темно-голубого и, вместе с тем, такого необъятно глубокого небесного свода! Как словно волшебством каким-то перенесло вдруг из серого узенького царства в царство простора, блеска и света. В высоте бродили легкие, серебристые облака; они не резали, не кололи глаз; сладко нежась на солнце, они, казалось, видимо таяли в мягком сиянье, проникавшем воздух; один океан сохранял холодный, густой, как индиго, колер; волнение совсем улеглось; во весь кругозор плавно, величаво ходила зыбь, сквозившая против солнца, как плавленое синее стекло. Весело было глядеть, с какою быстротою мелькала пена мимо щек «Ретвизана»; корабль шел на всех парусах; он летел, как чайка, и с каждой секундой приближал нас к так давно ожидаемому испанскому берегу. На юте происходил точно праздник, общество наше в полном сборе; везде встречались веселые лица; отовсюду раздавались радостные восклицания: «Что за благодать!» — «В раю не может быть лучше!» — «Сегодня 13 число октября по нашему стилю: воображаю, как должно быть мило сегодня в Петербурге!» — и т.д. На всем корабле не было возможности достать свободного бинокля или зрительной трубки; все глаза жадно устремлялись к золотистой туманной полосе на востоке, скрывавшей пока Испанию. Мы были от берега всего в тридцати милях.

   Часам к девяти тяжело уже было оставаться на палубе иначе, как в летнем пальто, надетом на рубашку; пот обливал лица матросов; смола, которою залиты бесчисленные борозды корабля, размягчалась и свободно уступала самому легкому давлению ногтя; со всем тем, нельзя сказать, чтобы солнце жгло и палило, как у нас, например, в июле; испарения океана, охлаждая жгучесть лучей, сообщали воздуху мягкую, нежащую теплоту. С особенным наслаждением раскрываешь пальто, чтобы еще ощутительнее чувствовать на теле прикосновение ветра, ласкающего, как бархат.

   Туман на востоке заметно редел; вскоре открылся берег, такой же крутой и скалистый, как берег Бретани, но с тою разницею, что последний окрашивался серой, однообразной краской, тогда как этот горел на солнце; издали представлялся он сплошной янтарной глыбой, плавающей над густой лазурью океана. Воздух был до того прозрачен, что явственно позволял различать очертание скал, откосов и белые крапинки домов. Немного погодя, как словно из-за угла, потянулась в море белая полоса зданий; это был Кадикс! Тот самый Кадикс, о котором слышали мы и читали так много чудесного. Сильнее билось сердце при одной мысли, что еще несколько часов — и будем гулять по его улицам; наконец, Кадикс — это Испания; Кадикс в шести часах от Севильи; Севилья — столица Андалузии, лучшей, интереснейшей части Испании.

   Не помню, чтобы когда-нибудь так нетерпеливо рвался я к берегу.

   Подходя с моря к другим портовым городам, мы всегда издали, миль за пять, встречали лоцманов; здесь лоцман явился, когда корабль совсем готовился войти в гавань. К сожалению, не удалось мне видеть, как подходила лодка; в это время я укладывался и страшно суетился, приготовляясь съехать на берег, как только явится первая вольная шлюпка. Я увидел лоцмана в ту минуту, как он взбирался на ют.

   Это был статный парень, лет тридцати, смуглый, как старая гаванская сигара, с толстыми африканскими губами и коричневыми зрачками, блиставшими в желтых, шафранного цвета белках; черные синеватые кудри вырывались из-под низенькой шляпы с загнутыми кверху полями; белый ворот рубашки падал на красный платок с длинными концами; суконная коричневая куртка, шитая синим гарусом, открывала на груди складки рубашки; ее перехватывал у пояса широкий красный кушак; кожаные штиблеты, доходившие до колен, и коричневые панталоны с металлическими пуговками по бокам довершали одежду. Это был первый типический национальный костюм, который приводилось видеть в действительности; до сих пор я встречал его только в театре или на картинках.

   Лоцмана обступили со всех сторон.

   — Parlate Francese? — спросили его.

   — No!

   — Inglese?

   — No!

   — Italiano?

   — No!

   Недоумение изобразилось на всех лицах. Как тут быть? Что делать? Корабль подходил между тем все ближе и ближе к гавани: надо же было знать, куда его ворочать, где удобнее остановиться и бросить якорь. Но нужда находчива; все обошлось как нельзя благополучнее; став у компаса, лоцман энергически принялся махать руками, то вправо, то влево; управляясь этими знаками, офицеры