Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

всем здесь такая печать новизны и оригинальности, все дышит такою поэзией, так обольстительно ласкает воображение и манит любопытство, что самая возможность провести лишний день в Севилье слабо действовала; так хорошо и здесь пока; чего ж еще больше? Чувство полнейшего внутреннего довольства, испытанное мною только в Испании, благодаря, вероятно, разнообразию и силе новых впечатлений, которые давал мне здесь каждый город, было, можно сказать, причиною, почему, пробыв здесь около трех недель, я ничего не видал, кроме южной части Андалузии.

   До приезда в Севилью я рассчитывал взглянуть хоть мимоходом на Кордову, Гренаду, пробыть несколько дней в Мадриде; но приехал в Севилью, и недостало силы, недостало духа урваться из нее, ехать дальше. «Как хорошо, — повторяешь себе каждую минуту. — Господи, как хорошо!» Не веришь, чтобы могло быть что-нибудь лучше; чувствуешь себя вполне счастливым, и ничего больше не хочется, никуда не тянет, век бы здесь остался!

   Похождения наши в Кадиксе начались с Аламеды.

   Представьте себе бульвар, шириною в несколько сажен, длиною с версту, вымощенный плитами из белого мрамора; справа во всем своем величии расстилается океан; гранитная набережная, в упор локтю, окаймляет с этой стороны прогулку; слева непрерывный ряд домов, усыпанных балконами, выкрашенными такою же ярко-зеленой краской, как и жалюзи окон; при каждом доме, сбоку или спереди, терраса, окруженная решеткой и уставленная цветами и зеленью; над вышками развеваются флаги почти всех наций; здесь преимущественно живут иностранные консулы. Между краем мраморного бульварного помоста и набережной, точно так же как между другим его краем и домами, оставлено пространство, загороженное железными решетками с промежутками для прохода к домам или океану. За решетками насажены деревья, цветы и растения; местами возносятся несколько исполинских пальм; еще издали, с моря виднеются они над Кадиксом и придают ему восточный характер.

   Роскошь растительности поражает здесь на каждом шагу; олеандр достигает размера сильного дерева, вьющийся жасмин и китайские розы обвиваются вокруг стволов пальм, всползают к верхушкам и ниспадают оттуда тяжелыми гроздьями цветов; во всю длину прогулки справа и слева идут белые мраморные скамьи со спинкой. Слева, при конце Аламеды, развертывается громадный фасад бывшего иезуитского монастыря; здание это, украшенное несколькими ярусами колонн, поддерживающих богатый портал во вкусе Возрождения, достойным образом оканчивает прогулку, бесспорно, самую великолепную в мире.

   Монастырь, после того как раз ночью жители Кадикса ворвались в него и перерезали монахов, получил, кажется, назначение казарм; по крайней мере в воротах и окнах вместо стриженых голов и монашеских капоров выглядывали головы в касках и синие мундиры. Предположение это подтверждается тем еще, что сейчас за Аламедой расположена батарея и грозно воздвигаются на каменных платформах груды бомб и ядер. Батарея и гарнизон всегда, говорят, наготове встретить неприятеля. Такая предосторожность чуть ли не лишняя в настоящее время. Кому теперь нужен Кадикс? Как важный приморский военный и торговый пункт он потерял значение не только для Европы, но и для Испании. Порт Кадикса, куда сходились когда-то все суда, приходившие из Америки и колоний, стоит почти пустым с того времени, как Испания потеряла большую часть своих владений; остатком пограничной торговли завладела Малага; в военном отношении Гибралтар несравненно сильнее; Кадикс сохранил только живописность своего положения и красоту своих женщин; в этом отношении он дорог и увлекателен для одних разве туристов.

   Положение Кадикса обошлось ему недешево; оно с незапамятных времен служило приманкой разным народам и было, можно сказать, поводом неисчислимых бедствий. Кадикс по бедствиям, испытанным им, заслуживает такого же внимания, как и по древности своего происхождения. Основанный финикийцами, он начал уже жить историческою жизнью за шестьсот лет до Рождества Христова. С тех пор не было таких переворотов и потрясений, которым бы не служил он театром. Попеременно осаждали его карфагенцы, Аннибал, Сципион, Юлий Цезарь; потом, один за другим, являлись арабы, норманны, португальцы (1370), Барбарусса (1530), англичане (1587), вторично англичане при Нельсоне (в 1797); разрушаемый несколько раз до основания, он снова возникал и снова разрушался, если не силою оружия, то страшными землетрясениями; чума несколько раз истребляла до половины его населения. С 1649 г. чума продолжалась три года сряду.

   Время от времени Кадикс был жертвою ураганов, которые в несколько часов делали то, чего в год не могли сделать враги и эпидемические болезни; таким образом ураган и землетрясение, действовавшие в одно и то же время, в 1755 году, чуть не погубили Кадикс окончательно. И то, и другое продолжалось всего десять минут; первые удары разрушили только несколько старых домов; жители успокоились, думая, что этим все и кончится; даже небо прояснилось, и ветер упал совершенно. В это самое время океан неожиданно заволновался и побежал назад, потом, словно собравшись с силою, он вдруг ударил на Кадикс, прорвал гранитные стены и покатил разъяренные волны по городу, смывая все, что ни попадалось на пути, — и людей, и здания; спаслись те только, которые успели подняться в верхние этажи уцелевших домов; толпы народа, искавшие спасения вне города и бежавшие к материку по перешейку, унесены были морем, — живого человека не осталось.

   Теперь в Кадиксе не найдешь даже признака минувшего. Гуляешь по городу, словно вчера только отпустившему последних своих маляров и штукатуров. Вид белых как сахар стен, покрытых рядами зеленых балконов, пестрые маркизы окон, террасы, наполненные цветами и зеленью, прямые улицы с ярко-голубою полосою неба между крышами — все дышит свежестью и располагает к веселости. Надо видеть Кадикс, особенно вечером, когда кончается siesta и весь люд высыпает на улицы. Прислушиваясь к хохоту и говору толпы, которым вторит шелест вееров и бряцанье гитар из окон и patio, освещенных цветными и бумажными фонарями; глядя на majos в щегольском национальном костюме, на женщин со страстными или задумчивыми глазами; встречая всюду воодушевленные лица, взгляды, движения, невольно увлекаешься мыслью, что здесь исключительно все создано для одного только веселья, для любви и наслаждений; несчастия как будто никогда даже не заглядывали в эти стены, под это голубое, лучезарное небо!

   Я забыл сказать, что на всей Аламеде не встретили мы живой души. Мы объяснили это тем, что в эти часы слишком жарко и жители делают сиесту; сами мы начинали чувствовать потребность укрыться от зноя; одна только ненасытная жадность осмотреть скорее Кадикс, жадность, которая, надо признаться, возбуждалась надеждой увидеть наконец столь прославленных кадиктанок, могла заставить нас переносить палящие лучи солнца; но каково было наше удивление, когда узнали мы, что скоро уже три недели как на Аламеде