Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

белый и темно-голубой; белый сверкает на зданиях, голубой разливается по небу. Стены домов, начиная со второго этажа (первый этаж состоит обыкновенно из гладкой, выкрашенной масляной краской стены, где расположен главный вход), буквально усеяны окнами и балконами, решетки балконов и жалюзи окон выкрашены ярко-зеленой краской; я в жизнь свою не видал столько балконов! Общий вид чистоты составляет второй предмет удивленья; город словно вчера только отстроился заново, выбелился и выкрасился. Невольно спрашиваешь себя: где ж эта испанская неряшливость и беззаботность, вошедшие чуть ли не в поговорку? Такой вопрос чаще и чаще вертится на языке, по мере того как идешь далее.

   На площади, ближе к воротам, рынок; здесь преимущественно происходит торговля съестными припасами. Под длинными холщовыми навесами, на конторках из белого мрамора, устроенных с наклоном для стока воды, которой то и дело окропляют товар, рядами наложена рыба, морские раки, шримсы; связки крупных луковиц, пунцовые стручья перцу, фиги, нанизанные на нитки, висят пучками и гирляндами по краям навесов; местами на узорчатых рогожах, плетенных из цветной соломы, возвышаются горы арбузов, гранат, апельсинов и бурого крупного винограда.

   Все это доставляется сюда каждое утро или на лодках, или привозится на мулах, которые тут же стоят, покрытые самой фантастической, живописной сбруей; наружу выглядывают только ноги, хвост, уши и добродушная морда животного, большею частью, впрочем, окутанная красной или синей плетеной сеткой; остальное все исчезает под медными бляхами, бубенчиками, шерстяными кистями и попонами самых ярких цветов; посреди всего этого движется оживленная толпа, сквозь которую продираются в беспорядке вереницы ослов, навьюченных овощами или длинными красноватыми кувшинами с водою, которая составляет здесь предмет выгодной торговли.

   На каждом шагу путь преграждается верховыми в национальном костюме; это по большей части поселяне окрестных деревень; их отличает черная широкополая шляпа, коричневый плащ, высокие кожаные штиблеты и trabuco — длинное ружье; оно неизбежно блестит за спиною каждого из них. Пестрота страшная! Красные и желтые кушаки, цветные шитые куртки, шапочки, увешанные кистями, — все это, облитое солнцем, переливается и путается в глазах, как стекло калейдоскопа. На всем и здесь точно так же лежит печать опрятности и щегольства, которых нигде прежде не случалось встречать. Дивишься, откуда этот народ, слывущий таким бедным, достает денег, чтобы красоваться в таких белых рубашках, чтобы покупать свои цветные шитые куртки и панталоны, свои кожаные штиблеты, шелковые пояса и шляпы; шляпы эти, надеваемые всегда набекрень, кажутся еще красивее, когда покрывают голову, обвязанную пестрым платком с концами, падающими на плечо или на шею. В толпе много было женщин: между ними то и дело попадались очень хорошенькие. Все они в длинных платьях с открытым лифом и короткими рукавами; плечи и голые руки соблазнительно просвечивают сквозь кружевную мантилью, которая набрасывается на голову и держится на высоком деревянном или черепаховом прорезном гребне; платье, мантилья и даже веер — черного цвета; одежда до такой степени одинакова у всех, что с первого взгляда никак не отличишь бедную от богатой, торговку от покупщицы, швейку от дамы; здесь, впрочем, все дамы, все донны — без различия званий и состояний; но женщины, и в Кадиксе особенно, слишком важный предмет, чтобы можно было говорить о них мимоходом.

   Можете представить, какое действие произвел вид этой площади на человека, который всего два месяца оставил Петербург и никогда прежде не бывал на юге Европы!

   Чтобы вполне судить об эффекте, надо знать, что здесь за солнце; блеск его придает двойную яркость каждому лицу, каждому предмету; не забудьте также голубых теней, бросаемых навесами, группами людей и падающих клиньями на стены домов, сверкающих белизною; не забудьте ясного лазоревого неба, перед которым небеса Тициана и Веронезе кажутся писанными грязью!

   Фонда Vista Allegri находилась на другом конце города; к ней от площади вела улица, которая огибала почти третью часть полуострова; справа тянулась все время высокая крепостная стена, застроенная со стороны города массивными зданиями, вмещающими военный арсенал, гарнизон, таможню и проч. Слева шел ряд домов, прерываемый время от времени узенькими улицами, вымощенными плитами. Они были настолько же пусты, насколько оживленна была площадь. Кроме нас и нашего проводника не попадалось живого лица; зеленые решетчатые жалюзи глухо заперты; двери закрыты; город казался точно вымершим. На всем протяжении улицы только у двух или трех дверей ковер был приподнят, и мы могли заглянуть во внутренность patio — маленького дворика, покрытого полотном, обставленного цветами и зеленью. Наружная дверь с улицы, выложенная обыкновенно мрамором, приводит несколькими ступенями сначала в небольшую комнату; стены ее выбелены, пол вымощен мелкими серыми и белыми камешками: грубая эта мозаика представляет узоры, кресты, горшки с цветами, иногда год постройки дома; patio непосредственно за этой комнатой и несколькими ступенями ниже.

   Изредка в глубине темных перекрестных улиц, упирающихся в синеву океана, исполосованную пеной, мелькала женская фигура в черном одеянье; мы останавливались, но она исчезала, как виденье.

   — Machucha! (девушка), — повторял при этом случае каждый раз наш проводник, весело подмигивая и посмеиваясь.

   В этом подмигивании и улыбках ничего, однако ж, не было двусмысленного; еще менее проглядывало в них желание подделаться к нам и задобрить нас в свою пользу — желание, которое так отличает всегда прислужников и проводников Италии и Франции. Он мигал и посмеивался, очевидно, потому только, что на него самого приятно действовал вид хорошенькой женщины. Не знаю, что будет дальше, но пока здесь только, в Испании, первый раз приходится встречать в простом классе полнейшее отсутствие холопства. Чувство достоинства является здесь не как результат цивилизации: в Испании не было и помину о том постепенном распространении просвещения на массы, которое, частью сознательно, частью благодаря историческим причинны и времени, действовало в пользу народов Западной Европы. Здесь чувство достоинства — врожденное свойство; народ испанский никогда не был рабом; нравственная его жизнь, в той форме, как она теперь существует, началась собственно с изгнания общего врага — мавров; в этом изгнании и совершенно по своей воле, движимый только религиозным фанатизмом, — главную роль играл народ; народ помнит это; он считает себя освободителем национальной независимости. Гордость каждого испанца основывается на том, чтобы прежде всего быть старым христианином; по понятиям его, тот только низкого происхождения, к чьей крови примешалась кровь арабов; уверенность быть старым христианином до владычества арабов, переходя в семействе из рода в род, считается последним представителем семейства — будь он хоть нищий — таким высоким отличием, после которого ничего уже желать не остается; оно, в нравственном