Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

сдвинулось в крепком Митином организме или еще хуже – поломалось; он вприщур бросал взгляды на зырянку, спокойную, деловитую, и недовольно стискивал, сжимал в одну линию брови: то, что нравилось ему в зырянке вчера – девичья легкость, неслышность походки, гладкие волосы, кожа без морщин, плавность фигуры, сейчас не казалось привлекательным.

Вздыхал Митя, сердито отворачивался в сторону, натыкался глазами на недалекий строгий лес, черный и одновременно прозрачный в этой своей черноте, как зимняя вода; холод стискивал Мите грудь – где-то в этом лесу, может быть, даже совсем недалеко находится сейчас Рогозов, возможно, он уже возвращается… Митя, сжимаясь, напрягал мышцы, он будто бы ловил грудью пулю и одновременно делал все, чтобы пуля эта в него не вошла, отрикошетила словно от камня или застряла где-нибудь на поверхности, видимая снаружи, чтобы ее клещами или плоскогубцами можно было вытащить. Узким, даже костлявым делалось полное Митино лицо при мысли о Рогозове, ладони и лоб становились липкими от влаги.

Думая о себе, о Рогозове, он мало думал о зырянке, а когда мысль о ней все-таки приходила в голову, отмахивался: каждый пусть рассчитывается за свои грехи сам. Все люди в этом мире одиноки, – он прищелкнул пальцами целой руки, словно из мелкашки стрельнул, – каждый в одиночку рождается, в одиночку умирает, в одиночку отвечает за свои деяния. Но каково же будет, когда все-таки вернется Рогозов, как они станут вместе жить? По-новому? Не-ет, граф никаких перемен не потерпит.

Рогозов все еще был в тайге: Горностаевы выводки – вещь серьезная. Так прошло два дня.

Были эти два дня полны и испуга, и новой страсти, и внутреннего опустошения, когда нет сил двинуть ни рукой, ни ногой, и стыда, и тяжелой, доводящей до озноба истомы ожидания, страха перед Рогозовым. Митя Клешня не знал, ощущала ли все это зырянка, – по ее виду вообще мало что можно было понять, – а вот самого его все спады и подъемы одолевали крепко.

Он загнал в ружье патроны с литыми тяжелыми пулями, несколько позеленевших от времени латунных стакашков, также забитых пулями, воткнул в свободные прорези патронташа, несколько отложил отдельно, проверил их и держал все время под рукой – мало ли что может случиться, когда вернется Рогозов. Нет ничего томительнее на белом свете, чем ожидание, и ничто так не обессиливает человека, не превращает его в дрожащее существо, раздавленное и жалкое, как ожидание.

И Митя Клешня не выдержал – оделся поладнее, взял ружье, не свое взял, а рогозовское, запасное, из схоронки, немного огневого припаса, постоял перед зырянкой, глядя в сторону, в оконце, где был виден забор:

– Я, пожалуй, в лес слетаю. Это… Надо мне… Малость птиц посшибаю. Куропаток. А может, палюшка попадется. Хорошее дело для варева палюшка… Ладно?

Зырянка усмехнулась невесело – ей была понятна Митина «военная хитрость», для леса в парадный костюм не рядятся.

Кивнула кротко – конечно, слетай. Вслух же сказала:

– Ночи сейчас хоть и теплые, комариные, а спать на земле будешь – не простынь.

Он кивнул в ответ, пораженный этой обычной бабьей, нет, не бабьей, а материнской заботой, задумчиво пожевал губами, сказал упавшим совсем голосом:

– Скоро вернусь.

Слишком много в этом «скоро вернусь» было неопределенности, скрытности, даже обмана, что не только от зырянки, которая знала его, а даже и от постороннего человека не могло ускользнуть. Она тихо повела головою в сторону:

– Прощай!

Митя Клешня молча пересек двор, за ним устремилась было Сима, заскулила, затявкала жалобно, просяще – ведь все-таки Митя на охоту, на волю уходил, зверя, птицу брать, а какую охотничью собаку при ощущении предстоящей стрельбы, поиска зверя, погони за ним, безумных прыжков и ухищрений, при кисловато-терпком запахе пороха и горелого пыжа, виде теплой крови, льющейся из остывающей раны, не охватывает нетерпение? Сима, а вместе с нею и другие лайки каруселью закрутились вокруг Мити. У ворот он на них цыкнул, взглядом отбросил к заимке, где собаки и застыли, поджав хвосты. Ушел Митя один, без лучшей промысловой суки Симы, без лаек. Понятно было, куда ушел приемыш, каких палюшек стрелять. Зырянка видела это, повернувшись, она неслышно скрылась в доме.

В селе Митя постарался забыть о том, что произошло. Появился у Армянки, поставил ружье в угол – правда, патроны из ствола вынимать не стал, мало ли что… Худое, большеносое лицо Армянки засияло, когда она увидела его, всплеснула руками:

– Вот не ожидала…

– Нежданный гость всегда слаще жданного бывает, – хмуро пробормотал Митя.

– Верно, мёдочка, – подтвердила Армянка, не обратив внимания на его тон.

– Выпить найдется?

– Есть, – засуетилась Армянка и неожиданно радостно выругалась. Засмеялась. – Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– Погоди, я хоть какую-нибудь закуску сгорожу.

– Не надо.

Он выпил стакан вина, ощутил, как зашумел, заполоскался хмель в голове, налил еще стакан, залпом опрокинул и, поймав пристальный взгляд хозяйки, вытер ладонью губы.

– Не бойся, не сопьюсь.

– С чего так лихо?

– Муторно на душе, – Митя вздохнул, Армянка заметила в его взгляде тоскливый страх, лицо ее сделалось сочувственным. – Давит и давит, спасу нет.

– Может, заболел?

– Не-ет, не заболел.

– А то я живо бабку кликну, знахарку, травами тебя отпоим. Выходим. Ты только не бойся.

– Я и не боюсь.

– Что-то незаметно. Посмотри на себя в зеркало.

– Чего смотреть? Рожа и рожа, что было, то и есть: одна голова, два уха, один нос.

– Ладно, один нос, – засмеялась Армянка, – обедать будешь? Может, сготовить чего?

– Попозже.

Стайкой, держась друг за друга, в дом вошли детишки – двое ее, большеносых, похожих как две капли воды на мать, и двое соседских, зашумели было, но, увидев Клешню, осеклись. «Неужто я такой страшный, что даже дети боятся?» – устало, уже захмелев, подумал Митя, сразу стал угрюмым.

– Не бойтесь, ребятишки, – предупредительно приблизилась к ребячьей стайке Армянка. – Этот дядя свой. Чего вы хотели, а? Ну, говорите!

Ребята молчали, замкнулись в себе, глядели исподлобья, потом разом повернулись и вышли.

– Как бы ты хотела прожить свою жизнь? – спросил он свистящим усталым шепотом, закусив нижнюю губу, и Армянка неожиданно почувствовала, что это не праздный вопрос, а что-то большее. Может быть, первый раз в жизни Митя Клешня задает такой вопрос.

– Как? – переспросила она тихо. Подумала немного. – Как все.

– Малость экая, а – как все… – пробормотал Митя, и Армянка почувствовала в его тоне недовольство и даже, кажется, злость. – Ни тебе вперед вылезти, ни приотстать. Как все… Ахр-ря!

– Зато не будешь белой вороной выглядеть, чужим среди своих. Как все – значит, как все, – никак не хотела соглашаться