Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

любят покрикивать, командовать на высоких нотах, критиковать и хамить, «резать правду-матку в глаза», как они сами выражаются, давать указания и требовать их немедленного исполнения, и часто случается, что мы побаиваемся этих командиров, заискиваем перед ними, считаем их людьми более высокого порядка и тем унижаем себя – вон как проступает в нас плебейское, откуда все это? А на деле оказывается, что эти крикуны и так называемые грозные руководители – самые обычные малокультурные люди, утратившие над собой контроль либо лишенные внутреннего интеллекта.

Интеллект внешний, он ныне есть у многих, интеллектуальный человек – не редкость, ведь век-то образованный, никого не удивишь сведениями о медицинских операциях, сделанных без хирургических инструментов, о гимнастике йогов и знанием поэзии самого модного поэта, а вот интеллекта внутреннего, который делает всякого интеллигента по-настоящему интеллигентным человеком, к сожалению, у многих не хватает. Именно отсутствие внутреннего интеллекта позволяет руководителю распускаться, своевольничать. В нынешних условиях человек, лишенный интеллекта внутреннего и обладающий только внешним, – это, извините, попросту дурак. Таких людей принято еще называть самодурами – очень уж много они кричат, пытаются властвовать даже там, где власть эту проявлять совсем не надо, рассчитывают в основном на громкость голоса и собственную должность. Нужны, наверно, не годы – нужны десятилетия, чтобы эта порода поубавилась числом, сошла на нет.

Внутренний интеллект невозможно приобрести в институте или в академии, невозможно добыть его, как, скажем, добывается кандидатская степень или чемпионский титул, внутренний интеллект – это нечто генетическое. Либо он есть, либо его нет, и все. Третьего не дано. Как и талант – там тоже: либо – либо… Внутренний интеллект – это своего рода отвес, прибор, показывающий, насколько значительно отклонение от нормы.

Внутренний интеллект, кстати, удерживает и от обратного: от проявления совершенно противоположных черт характера, таких, как душевная дряблость, психологическая зажатость, боязнь всего и вся, когда человек превращается в нечто схожее с тараканом, стремящимся выбрать щель потемнее и потеплее, – руководитель из такого человека нулевой.

Корнеев не заметил, как очутился на гриве у знакомых балков. Остановился, чтобы немного отдышаться: ну вот и все. В балке ему сообщили: только что взята очередная проба с глубины одна тысяча девятьсот двадцать метров. Проба неутешительная – по-прежнему идет глина.

– Бурите дальше! – приказал Корнеев.

Через час пришла радиограмма, подписанная тем же грозным начальником, вдогонку, родимая, прилетела: увеличить суточную проходку бурения и о результатах докладывать ежедневно. Все было ясно как божий день: корнеевская буровая – бельмо на глазу, чем раньше он пробурит скважину до нужной отметки и исчезнет из вида, тем лучше.

Усмехнулся Корнеев. Подумал в продолжение прежних рассуждений: сидит порой в нас, к сожалению, неистребимая жажда количества. Сколько ни сделаем – все кажется мало.

А не метры в геологии важны, не они, геология – это разведка, и чем больше бурильщик-геолог знает о земле, которую он протыкает вращающимся щупом, тем лучше для государства, для общества и, извините, тем больший процент выполнения плана этому геологу надо засчитывать, тем больше денег надо ему платить. Иначе он, выполняя план по метрам, а не по знанию земли, запросто может со своим щупом сквозь нефтяной мешок проскочить, уйти в глубину, а набрав положенное количество метров – вообще прекратить работу. И ничего не найти.

В дверь постучали. Корнеев пробурчал недовольно:

– Интеллигентный народ, городские манеры в ходу. – Выкрикнул: – Войдите!

В дверь вместе с клубами пара робко втиснулась Вика:

– Для вас в столовой, Сергей Николаич, обед готов.

– Спасибо, Вика. Вовремя обед, очень вовремя!

С самого утра Корнеев не ел, ни рисинки, ни хлебной крошки во рту не было.

Столовая – такой же балок, как и другие, – тесная, сплюснутая с боков, места тут мало. На стенках плакаты, настоятельно требующие мыть руки перед едой, не болеть гриппом и уничтожать мух. «Перебьем мух – тогда и их придется заносить в Красную книгу, – подумал Корнеев. – Хотя прежде всего туда надо занести человека. И не просто человека, а хорошего человека. Не так-то их много, хороших людей, на земле. Все больше… – Он вспомнил редкозубую улыбку Синюхина, уши, которые будто ручки горшка всегда торчком стоят. Кто-то на полном серьезе советовал Синюхину мазать изнанку ушей синтетическим гибким клеем и на ночь обматываться платком. Утром уши будут благородно прижаты к черепу. – Все больше люди-худушки попадаются, от которых ни добра, ни теплого слова не жди. – Окоротил себя: чего злиться-то? – Добрее надо быть, Корнеев, добрее. Подумаешь, Синюхин. Синюхины приходят и уходят, а люди попрочнее, попреданнее остаются».

Около амбразуры подавальщицы Митя Клешня, оживленный, краснолицый, нарядный, любезничал с Викой. Взглянул на Корнеева исподлобья и снова взялся за дело. Повариха нравилась ему.

– Ну, хозяйка, подавай, чего там приготовлено, – невольно вздохнул Корнеев.

– Сейчас, – Вика бесшумно приблизилась к столу. Спросила осторожно: – Как съездили к начальству?

– Французы в таких случаях говорят: ком си – ком са. Ни то ни се, что-то среднее между хорошим и плохим.

– Вид у вас грустный. – Вику, как всякую женщину, трудно было провести – если глазом беду, как, собственно, и радость, не увидит, то нутром обязательно почувствует.

– Плохо выспался, потому и грустный, – пошутил Корнеев.

– Почему же плохо?

– Самолет виноват. Никак ни в самолетах, ни в поездах спать не научусь, все время что-то мешает – то грохот мотора, то жесткое кресло, то стюардесса вдруг сладким голосом пропоет в микрофон, что за бортом температура минус шестьдесят градусов… Попробуй поспи тут.

Митя Клешня еще некоторое время не покидал своего поста около амбразуры, топтался там, щурил глаза на Вику.

Когда Вика в очередной раз пошла на кухню, остановил ее, что-то выговорил – прогуркал по-птичьи, издали не разберешь, хотя все помещение столовой не больше спичечного коробка, потом до Корнеева донеслось отчетливое: «Я еще обязательно загляну», после чего Митя Клешня стремительно пересек столовую, у порога прощально поднял руку.

Корнеев затылком чувствовал на себе пристальный взгляд Вики и торопился добрать-доесть обед, допить компот, выставленный перед ним в большой алюминиевой кружке, – ощущал, что развинчивается в нем какая-то туго затянутая штуковина – гайка не гайка, а вот именно штуковина, тот самый особенный сцеп, позволяющий каждому человеку держаться в собранном состоянии.

Когда он добивал кружку с компотом, где в сладкой коричнево-мутноватой жидкости плавали тугобокие сливы, в столовой появился Воронков, нескладный, с мрачным лицом. Тоже, видно, пришел Вику проведать. Но если Окороков был свободен от вахты и мог распоряжаться собою как хотел, то Воронков находился на вахте, – выходит, он, дамский угодник, удрал с площадки.

– Я на одну минуту, – предупреждая