Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— А вы что же⁈ — почти закричал поручик.

— А я сказал: «Если господин Ржевский к чему и пригоден, то только к военной службе. И сам это сознаёт. А ещё он — человек честный. Поэтому, зная, что не создан для семейной жизни, бежит от брачных уз. Зная, что ничего не смыслит в управлении имением, сторонится управления. Зато на военную службу стремится всей душой и всем сердцем».

— Так и есть, — согласился Ржевский.

— Государь слушал меня очень внимательно, — продолжал Петруша, — а я ещё добавил: «Будь Ржевский человеком корыстным, польстился бы на богатое приданое моей сестры. Но он не польстился. Значит, и на военную службу стремится не ради чинов и наград, а только ради того, чтобы принести пользу Отечеству».

— Всё верно сказано, — опять согласился поручик. — А государь что же?

— А государь взял перо и наложил на оба прошения, моё и ваше, одну и ту же резолюцию: «Быть по сему». Так что в самом скором времени ждите извещение о том, что вы снова зачислены в полк.

Ржевский просиял от нежданно свалившегося на него счастья, но слова давались с трудом:

— Значит… значит…

— Значит, жениться вы теперь никак не можете, — подсказал Петруша. — Ведь тому, кто состоит на службе, можно жениться только по разрешению. А госпоже Рыковой вы лучше не признавайтесь, что скоро извещение получите. Просто тяните время, тяните, а дальше, может, какая-нибудь война с турками начнётся.

— Война с турками — это было бы прекрасно! — согласился Ржевский и встал со стула. — Пётр Иванович, позвольте пожать вашу руку.

Тасенькин брат уже нисколько не раздражал поручика, а даже наоборот. «Значит, и среди золотой молодёжи есть достойные!» — решил Ржевский.

Петруша тоже поднялся со стула и протянул руку, которую поручик с чувством пожал.

— Только одного не понимаю, Пётр Иванович, — сказал Ржевский. — Что же вы мне эту историю раньше не рассказали?

— Да как-то времени не было, — ответил Петруша. — Мы с вами постоянно отвлекались на словесные дуэли.

— Ещё раз прошу простить за всё обидное, что говорил о вас в эти дни, — совершенно искренне произнёс Ржевский. — И за вчерашнюю шестиэтажную хулу. А особенно — за пятый и шестой этаж.

— Пустяки, — ответил Тасенькин брат. — Я же понимаю, что вы не со зла, а просто хотели Пушкина оградить от неприятностей.

— Позвольте обнять вас, Пётр Иванович! — совсем расчувствовался поручик. — Вы меня спасли! Никогда не забуду!

Наконец они распрощались. Петруша отправился к сестре, а Ржевский подумал, что теперь надо привести себя в порядок. И насколько же своевременной оказалась эта мысль!

Поручик, почти одетый, как раз заканчивал чистить зубы, когда в окно что-то ударило. Оглянувшись, он увидел на стекле налипший снег — кто-то запустил в окно снежок.

Ванька выглянул на улицу, заранее бормоча «у-у-у, сорванцы», но затем как-то странно хмыкнул.

— Что там такое? — спросил Ржевский, сплёвывая воду.

— Баба на улице стоит и рукой мне машет, — ответил Ванька.

Поручик тоже подошёл посмотреть и увидел, что на улице, за ночь успевшей побелеть, стоит крестьянка, хорошо знакомая. Это была Адель Хватова.

— Адель!

Ржевскому хватило минуты, чтобы окончательно привести себя в порядок и выскочить из парадного входа гостиницы.

— Адель, вы пришли поговорить или?..

— Или, — лукаво ответила она.

— А вы не беспокоитесь за свою репутацию? Знаете, ведь Рыкова не станет вам её портить — я договорился. Поэтому будет обидно, если вы испортите её себе сами.

— Не испорчу. Мне сосед помогает.

— Какой сосед?

— Тот, который передал вам мою записку, и которому вы так безрассудно исповедовались, когда эту записку получили. Но ваше безрассудство оказалось к лучшему. Этот человек теперь нам сочувствует. И его жена — тоже. Я прихожу к ним в дом, переодеваюсь крестьянкой и иду к вам, а со стороны кажется, что я хожу к соседям в гости. Моя репутация защищена.

— Но в тот раз, когда пошёл слух о нашей с вами связи, всему виной был этот сосед. Насплетничал где-то. Либо жене рассказал, а она насплетничала.

— Александр, я пришла, чтобы или, а не поговорить, — мягко напомнила Адель.