Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Долгая история.

— Но после венчания вы мне расскажете?

— Расскажу. А взамен рассчитываю на ваше молчание. И особенно прошу: сегодня никому не говорите, что я это я.

Меж тем Белобровкина, видевшая только то, что экипажи замерли посреди улицы, крикнула:

— Когда поедем-то? На свадьбу опоздаем!

— Ничего, — ответил ей Ржевский. — Церковь с места не сойдёт, а жених — тем более.

И всё-таки следовало торопиться. Ржевский, собираясь закрыть дверь кареты, отдал Пушкину обе золотые пятирублёвки, чтобы освободить себе руки. Мелькнула мысль: «Не надо», но поручик сразу забыл об этом. Имелись заботы поважнее, ведь, в самом деле, полдень уже почти настал.

Экипажи тронулись и до церкви доехали без происшествий. Тасенька выбралась из кареты и уже без всякой хромоты вошла под руку с поручиком в церковь, где перед царскими вратами стояли жених и священник. Впереди невесты мальчик нёс икону. Позади Тасеньки и Ржевского шёл князь Иван Сергеевич под руку с Белобровкиной.

Пушкина в цыганском обличии на венчание знатных особ, конечно, не пустили бы, поэтому поручик, чтобы тот не чувствовал себя обиженным, ещё в дверях обернулся и сказал:

— Слушай-ка, друг. Давай, пока венчание идёт, съезди с моим Ванькой за гитарой. За той, что у меня в номере. Ты же играл на ней, помнится. Вот и возьми себе.

* * *

Петя и Тасенька, которых теперь можно было назвать «молодая чета Бобричей», вышли из церкви под звон колоколов. Впереди всё тот же мальчик опять нёс икону, и в руках у молодожёнов тоже было по образку.

— А говорили, что иконы белые, — буркнул кто-то в толпе. — Не белые. Всё по-православному.

Толпа криками поздравляла новобрачных. Ржевский сам открыл дверь белой кареты. Теперь в этом экипаже следовало ехать не только Тасеньке, но и её мужу.

К карете подскочил Пушкин, уже с гитарой, и запел:

Я люблю весёлый пир,

Где веселье председатель…

Князь Иван Сергеевич, поздравляя дочь, кажется, не обращал внимания на то, что делается вокруг, а вот Белобровкина пристально вгляделась в певца:

— Это кто?

Ответ у Ржевского был давно готов:

— Не видите, что ли? Цыган. Я его нарочно взял с собой для развлечения Таисии Ивановны. Он стихи Пушкина знаете, как декламирует! И романсы по этим стихам поёт.

Тасенька сразу оживилась:

— Считайте, что сегодня этот цыган — мой гость. — Она обратилась к мужу: — Вы ведь не возражаете, Пётр Алексеевич?

— Что вы, душа моя! — отвечал тот. — Охотно одобрю любой ваш каприз.

Рыкова покосилась на Пушкина, но ничего не сказала. Генерал Ветвисторогов удивлённо спросил:

— А отчего только один цыган, а не целый табор?

— У нас гостей целый табор, — ответил поручик. — Как бы дом Бобричей не треснул, когда все туда набьются.

— А хорошо бы табор, — вздохнул генерал.

Одна из Тасенькиных тётушек, госпожа Пышкина, поспешила его утешить:

— Если нужда будет, мы скажем цыгану, чтобы привёл на свадьбу ещё десяток своих. И он тут же приведёт. — Она обратилась к Пушкину: — Верно, дружок?

Тот молча поклонился.

— Только чтоб без медведя, — добавила другая Тасенькина тётушка, Мышкина.

Меж тем Тасенькин брат Петруша разглядывал Пушкина очень внимательно:

— А знаете, — сказал он, — этот цыган и сам удивительно похож на Пушкина. — Когда я служил в гвардии, то имел знакомство с этим поэтом. Да, в Петербурге лет пять назад. Правда, Пушкин тогда славился только эпиграммами…

Ржевский сразу понял, к чему может привести цепочка дальнейших рассуждений, и поспешил её прервать:

— Знакомством с Пушкиным кичитесь? — спросил он.

— За что вы на меня нападаете? — не понял Петруша.

— Я на вас не нападаю, — ответил поручик. — Когда я на вас нападу, у меня в руке будет сабля или пистолет. И случится это на дуэли.

— Да что вы, в самом деле! — воскликнул генерал Ветвисторогов. — Молодые люди, как старший по званию, приказываю вам немедленно уняться.

И Ржевский, и Петруша по старой армейской привычке вытянулись по стойке смирно.

— А теперь приказываю пожать друг другу руки, — велел генерал.

Поручик первым протянул руку, и Петруша её пожал.

— Так-то лучше, — улыбнулся Ветвисторогов. — А теперь едемте. А то гостям уже не терпится за стол сесть.

Гости уже вышли из церкви и почти все расселись по экипажам, однако ни один экипаж не тронулся с места — ждали, когда двинется в путь карета новобрачных. Ржевский в своей коляске опять должен был ехать впереди всех, расчищая путь, и со своей задачей прекрасно справился.

Дальнейшее торжество шло обычным порядком. Когда белая карета подкатила к крыльцу особняка Бобричей, то Петя с Тасенькой выбрались из экипажа и подошли под благословение Петиных родителей. Княгиня София Сергеевна тоже была там и со слезами расцеловала дочку, теперь замужнюю.

Вслед за белой каретой к крыльцу подкатил экипаж, в котором ехали посажённый отец и посажённая мать. За ним — карета, где сидели Белобровкина и князь Иван Сергеевич.

Все поднялись по парадной лестнице на второй этаж и встали возле широких дверей, ведущих в большую залу с накрытыми столами. Гости, постепенно прибывая, тоже поднимались по лестнице и прежде, чем войти в залу, поздравляли новобрачных, их родителей, бабушку новобрачной, а также посажённого отца, посажённую мать и шаферов.

Ржевский, стоя возле Пети Бобрича, молча кивал на бесконечные однообразные поздравления. Молодым желали «счастья», «деток побольше», «чтоб дом — полная чаша», «чтоб в узах Гименея сто лет вместе прожить» и прочее.

Тасенька тоже скучала, хоть и улыбалась всем приветливо. Зато сразу оживилась, когда увидела, что череда гостей заканчивается, а в самом хвосте идёт Пушкин с гитарой. Поэт как раз скидывал овечий тулуп и картуз на руки лакею, причём так аристократично, что лакею даже мысль не пришла возразить и спросить что-то вроде: «Ты куда, рожа цыганская?»

Остановившись перед новобрачными, Пушкин заиграл и запел:

Для вас фонарь свой хмуро

Зажёг бог Гименей.

Весёлого Амура

Он гонит от дверей:

'Супружество — не шутка,

Брак — вовсе не игра.

Лукавый бог-малютка,

Ушла твоя пора!

Лети-ка прочь, не нужен

Теперь ты молодым'.

Амур же не сконфужен.

И ходом боковым

Он в