Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Расчёты оказались верны. Поручик с разбегу налетел на кресло и почти упал на даму, продолжавшую сидеть, но та никак не среагировала. Приглядевшись, Ржевский понял, что она в обмороке.

«Тем лучше», — мелькнула мысль. Не встречая никакого сопротивления, поручик взвалил бесчувственное тело себе на плечо и крикнул:

— Адель! Вы где?

— Здесь, — отозвалась она где-то рядом и тут же закашлялась.

— Идти можете? — спросил Ржевский.

— Да, — с трудом проговорила та.

— Идите на мой голос.

Вот в жёлтом облаке показался женский силуэт. Поручик ухватил даму за руку и потащил к выходу из залы, а затем — на галерею, но когда обернулся, то вдруг выяснилось, что это Подвывалова.

— А где Адель? — встревоженно спросил Ржевский.

— Я здесь, — послышался голос Хватовой. Чуть покашливая, она вышла из дверей залы, заполненной дымом, а в руках держала кивер поручика. — Александр, я думаю, вам лучше не оставлять это в доме Анны Львовны. Одной уликой меньше.

— Адель, вы — ангел! — восхищённо воскликнул Ржевский и чуть поудобнее устроил на плече тело Анны Львовны, которая слабо застонала.

Пушкин тоже решил выразить благодарность, раз представился случай:

— Адель, благодарю от всей души. То, что вы сделали для меня, неоценимо. Признаться, я не ожидал, потому что Ржевский говорил мне, будто вы предательница и…

Поручик поспешно перебил:

— Адель, не слушайте. Я жестоко ошибался. И вообще я всё это говорил ещё до нашей… баталии в гостинице… Ну вы поняли.

— Поняла и не сержусь.

Меж тем из залы начали выходить и даже выползать лакеи и слуги.

— Нам пора, — засуетился Ржевский. — Сашка, возьмёшь кивер?

Они быстро спустились на первый этаж и даже Подвывалова с ними. Кажется, она совсем не надышалась дымом, потому что, спускаясь по ступенькам вслед за Пушкиным, тараторила:

— Кстати, Александр Сергеевич, я давно хотела вам сказать, что вся ваша поэзия просто отвратительна. Она пошлая, поверхностная, бездуховная, и рифмы бедные. Вы слишком часто рифмуете глаголы. Вроде «занемог — не мог». Уважающий себя поэт такого не допустит. Не понимаю, откуда в отношении вас столько восторгов. А впрочем, понимаю. У толпы никогда нет вкуса. Толпу привлекает всякая дрянь, как мух влечёт навоз. Вы меня слышите? Слышите? Я с вами говорю!

Пушкин даже не обернулся, но Хватова не умела в подобных случаях быть глухой. Когда все оказались на крыльце, она сказала:

— Мари, хватит. Анна Львовна всё равно тебя не слышит. Поэтому стараний твоих не оценит.

Подвывалова пристально взглянула на Рыкову, остававшуюся в обмороке. Ржевский в очередной раз поправил бесчувственное тело, которое то и дело сползало с плеча.

— Погодите, — пробормотала Подвывалова. — А куда вы несёте Анну Львовну? Вы что, её похищаете?

— Ни в коем случае, — ответил поручик. — Просто помогаем ей доехать до Бобричей, чтобы она не опоздала на свадьбу.

— Значит, похищаете! — ахнула Подвывалова.

Ржевский хотел возразить, но тут увидел, что в передней столпилась дворня, которая в зале не присутствовала. Просто сбежалась со всего дома, привлечённая грохотом и криками.

Одна из горничных, кажется, та самая Глаша, которая часто находилась подле Рыковой, растерянно произнесла, указывая пальцем вперёд:

— Это же барыня наша там… на плече. — Она встретилась взглядом с поручиком: — Барин, ты это… что?

Ржевский мигом оценил опасность положения.

— Не подходи! — заорал он как можно страшнее. — У меня пистолет! Застрелю!

Дворня шарахнулась назад, кто-то поспешил спрятаться в дальние двери, а поручик, кивнув Адели Хватовой на прощание, побежал со своей ношей вниз по ступенькам крыльца и дальше — по дорожке вглубь сада.

Пушкин не сразу сообразил, куда надо бежать, и кинулся было на аллею, но услышал оклик друга:

— Сашка, за мной! Не отставай!

Друзья бежали тем самым путём, которым следовал Ржевский на прошлой неделе, когда в обличии сатаны являлся к Рыковой, а затем ретировался.

Каждый куст и каждое дерево на этой тропинке были знакомыми, позволяя определить, сколько остаётся до забора. Как только стало понятно, что бежать осталось недалеко, поручик крикнул:

— Ванька, ломай забор!

Когда Ржевский и Пушкин добрались до этой деревянной ограды, в ней уже отсутствовали две доски — те самые, которые в прошлый раз выламывались вилами. В дыру было видно, что на улице стоит коляска — ведь именно в этом месте Ржевский велел своему слуге ждать.

Пушкин пролез в дыру без труда, а вот протащить Анну Львовну с её пышными юбками оказалось сложнее. И всё-таки удалось.

Когда дворня Рыковой, наконец поняв, что никакого пистолета у Ржевского нет, начала настигать похитителей, поручик и Пушкин уже устроили Анну Львовну в коляске и уселись сами: Ржевский — рядом с дамой, а Пушкин — на облучке возле Ваньки.

— Барыня! — завопила всё та же Глаша, одной из первых выбравшись из дыры на улицу, но коляска уже катила прочь.

— Куда едем, барин? — оглядываясь через плечо, спросил Ванька у Ржевского.

— К Бобричам, — сказал поручик. — Гони во всю мочь. Опаздывать никак нельзя.

Пушкин, сидя рядом с Ванькой, тоже оглянулся, чтобы спросить:

— Ты где фейерверк раздобыл?

— Я ж вроде рассказывал, — ответил Ржевский. — Мещерским для свадьбы привезли этого добра целый ящик. Ну, я и прихватил из него пару штучек.

— Да, — вспомнил поэт, — про Мещерских разговор был. Зато ты не сказал, что возьмёшь фейерверк в дом Рыковой.

— Ты бы на такое не согласился.

— Конечно. Особенно на жёлтый дым. Ты видел, сколько неудобств он доставил дамам.

— Вот потому я и не сказал, — признался поручик.

Пушкин задумался:

— Значит, неспроста ты вчера спрашивал, бывают ли у меня от фейерверков припадки. Тебе не хотелось ещё и моё тело на плече тащить.

Ржевский начал оправдываться:

— Вернуть тебе свободу можно было только силой, а ящик с фейерверком мне как будто сама Фортуна подсунула. Я после того, как тебе письмо отправил, много думал, что может в доме Рыковой произойти: со сколькими лакеями придётся биться и так далее. И тут привозят Мещерским этот ящик, а в нём, считай, оружие. Я такого случая упустить не мог.

Опять начал порошить снег, который считался хорошей приметой для предстоящей свадьбы, но поручик смотрел на всё это иначе: «Рыкова-то в одном платье — без накидки