Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Вот и второй лист падает рядом с первым. Несколько мгновений, и оба совершенно почернели, а затем на бумаге появились дыры, окаймлённые язычками красного пламени.

— А-а-а-а! — закричала Рыкова, вскочив с кресла, как будто обожгли её саму.

Меж тем третий слуга, который вместе с товарищами был припёрт к дверям библиотеки, сумел увернуться и ускользнуть. Всё так же держа в руках лист, он попятился от Ржевского, пробираясь вдоль стены, и теперь оказался в нескольких шагах от Подвываловой и Хватовой.

Обе дамы, конечно, давно вскочили на ноги и неотрывно следили за «саблей», которая по-прежнему била фонтаном искр, пусть и не так сильно, как в первую минуту. Поручик меж тем смотрел то на «саблю», то на Хватову с Подвываловой. Преследовать слугу сейчас — значит размахивать фейерверком вблизи двух дам. Ржевский на такое не решался.

— Сюда, ко мне, — зашептала Подвывалова. Она явно хотела забрать у слуги последний из оставшихся черновиков Пушкина, и этот замысел был очень опасным.

Поручик постеснялся бы не только фейерверк на даму направлять, но и руки ей выкручивать. Пусть на прошлой неделе он думал, что готов силой отнять пушкинские черновики у Рыковой, но теперь понял — не сможет так поступить ни с Рыковой, ни с Подвываловой. Дамы есть дамы.

Слуга уже поравнялся с Подвываловой и развернулся, чтобы отдать ей лист, как вдруг кто-то рядом сделал одно резкое движение. Оно было настолько резким, что ни Ржевский, ни Подвывалова, ни Рыкова, ни Пушкин поначалу не поняли, что произошло.

Слуга удивлённо охнул, увидев, что держит в руках лишь два оторванных уголка от листа, который куда-то исчез. Лист теперь был в кулаке у Хватовой!

— Дай! — пронзительно крикнула Подвывалова. — Дай сюда!

Но Хватова как будто не слышала. Она смотрела на Пушкина, а тот в свою очередь во все глаза смотрел на неё. Ведь сейчас его судьба в прямом и переносном смысле находилась в руках у этой особы.

— Александр Сергеевич, вы свободны, — произнесла Хватова, и таким же резким, неотвратимым движением отправила лист себе в рот.

— А-а-а-а! — снова закричала Рыкова.

Хватова, сделав несколько жевательных движений и с усилием сглотнув, повторила:

— Вы свободны, Александр Сергеевич. Ещё раз прошу прощения за всё.

— Ах ты… ты!.. — меж тем бесновалась Рыкова. Она поначалу не находила слов, но в итоге нашла: — Ах ты, подлая тварь! Всё! Исключена из клуба! Навсегда! А репутацию я тебе так испорчу, что до конца жизни не отмоешься!

— Делайте, что хотите, — спокойно отвечала Хватова. — Главное, теперь я сама себя уважаю.

— Прекрасно сказано, мадам, — похвалил Ржевский. — Жаль, что именно в эту минуту я вынужден вас покинуть. Нам с Александром Сергеевичем пора, пока сюда полиция не нагрянула. — Поручик повернулся к Рыковой: — До скорой встречи, Анна Львовна. Увидимся у Бобричей.

Он попятился к выходу, всё так же отмахиваясь фейерверком от лакеев, если они оказывались на пути. Пушкин попятился тоже, не забыв сжечь подписанный договор, но сжёг вполне обычным способом — с помощью свечи.

Рыкова, наблюдая за всем этим, поджимала губы и пыхтела в бессильном гневе, но вдруг улыбнулась, преспокойно села в кресло и произнесла:

— Александр Аполлонович, а ведь мы с вами у Бобричей не увидимся.

— Почему? — не понял Ржевский.

— Потому что я никуда не поеду.

* * *

Поручик уже добрался до дверей, ведущих из залы на галерею, но слова Рыковой заставили его остановиться:

— Как это не поедете? Вы же посажённая мать на свадьбе.

— Не поеду и всё, — повторила Анна Львовна.

— Но как же свадьба без вас?

— Как? Подозреваю, что плохо. — Дама злорадно улыбнулась. — Я предупреждала, что не надо меня сердить. Но вы меня разозлили не на шутку. Вот теперь расплачивайтесь.

Ржевский всё ещё недоумевал:

— Так это не моя свадьба, а Тасеньки… то есть Таисии Мещерской с Петром Бобричем. Расплатятся-то они, а не я. Они-то в чём перед вами провинились? За что их наказывать?

— Они расплатятся за вас. — Рыкова, кажется, наслаждалась местью. — Пусть Тасенька проклянёт тот день, когда вы стали вхожи в дом её родителей. А Петя Бобрич пусть проклянёт ту минуту, когда вас назначили быть его шафером. Если б вы убедили Пушкина заключить со мной договор, я бы сейчас надевала шляпку, чтобы ехать к Бобричам. А теперь из-за вашего дебоша вся свадьба пойдёт кувырком, если вообще состоится.

Поручик не двигался с места, поражённый этими словами.

Меж тем Подвывалова успела прийти в себя и, встав возле кресла Рыковой, насмешливо спросила:

— О чём вы задумались, Александр Аполлонович? Соображайте быстрее, а то ваш фейерверк вот-вот догорит. Тогда лакеи схватят вас и Пушкина, а мы с Анной Львовной вызовем полицию.

Рыкова одобрительно на неё взглянула:

— Мария Сергеевна, кажется, до выхода они дойти не успеют.

Лакеи, услышав этот диалог, подобрались, будто псы, готовые броситься на добычу по знаку хозяйки, но именно в это время поручик очнулся от своего оцепенения.

Пока фейерверк ещё горел, Ржевский метнулся к киверу, оставленному на стуле, и вынул из-под платка новый предмет — на этот раз круглый, похожий на мячик, обмотанный верёвкой. Однако у этого мячика был фитиль.

Искр фейерверка хватило, чтобы фитиль поджечь. Опять раздалось шипение, из мячика повалил густой жёлтый дым.

Ржевский замахнулся и кинул мячик за фортепиано, стоявшее в углу, а дыма становилось всё больше. Жёлтое густое облако сначала объяло инструмент, но на этом не остановилось и очень скоро захватило четверть залы.

— Что за новый фокус? — спросила Рыкова.

— Скоро увидите, — ответил поручик, как вдруг Хватова испуганно ахнула.

Анна Львовна осклабилась, сразу поняв, в чём дело. Фейерверк в руках поручика совсем догорел, последние две искры упали на пол и погасли.

— Хватайте его! И Пушкина тоже! — крикнула Рыкова лакеям.

Ржевский встал в боевую стойку, готовясь отбиваться кулаками, как вдруг раздался грохот, похожий на раскат грома. Фортепиано будто прыгнуло вперёд и повалилось ничком, жалобно забренчав струнами, но это едва можно было разглядеть в жёлтом дыму, который теперь разнёсся по всему помещению. Где-то он клубился густо, где-то — не очень, но сильно ел глаза.

— Сашка, жди на галерее! — велел Ржевский Пушкину и ринулся туда,