Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Ответ на новый вопрос нашёлся строкой ниже:

«Вот ещё одна причина, чтобы не сердить меня и не затягивать дело. Если мы договоримся быстро, то как раз успеем на свадьбу, а если нет, то нет. Впрочем, не вижу никаких причин, почему нам не договориться. Жду Пушкина и Вас утром в половине одиннадцатого».

Получалось, что на переговоры отведено всего полчаса, ведь чтобы поспеть в дом Бобричей к половине двенадцатого, дом Анны Львовны следовало покинуть в одиннадцать.

«Условия жёсткие, — подумал поручик. — Может, удастся перенести встречу?»

Однако и на этот вопрос нашёлся ответ в письме:

«Никаких возражений я не приму. Встречаемся завтра! Кстати, в моём клубе состоит жена начальника тверской полиции. Надеюсь, намёк ясен?»

«На что намекает Рыкова?» — задумался Ржевский.

В письме был ответ и на этот вопрос:

«На случай, если Вы не поняли, поясню, что в любом случае полиция примет мою сторону. Если думаете устроить дебош и силой отобрать у меня бумаги Пушкина, то знайте: эта выходка обойдётся Вам непомерно дорого. Советую смириться с нынешним положением вещей и договориться со мной. Так будет лучше для всех».

«Это ещё неизвестно, что лучше», — сказал себе Ржевский. Свой план он менять не собирался, но раз уж Анна Львовна назначила встречу, следовало теперь же отправить Ваньку в трактир к Пушкину с известием, чтобы «войска, участвующие в военной операции, готовились выступить завтра».

«Общий сбор» был назначен на десять утра возле трактира. Форму одежды для Пушкина поручик определил как «цыганскую». И даже не поленился нацарапать записку, чтобы Ванька не забыл передать это важное условие:

«Явись в том виде, как ко мне сегодня являлся, — просил Ржевский друга. — Упаси тебя Бог бриться и сюртук надевать».

* * *

Утром, когда Ржевский вылезал из коляски возле дома Рыковой, слегка порошило. Для свадьбы, до которой оставалось менее двух часов, это было хорошо. Снег в день свадьбы считался доброй приметой. Однако тот же снег делал поведение поручика подозрительным.

Когда с небес сыпет, то головной убор — в данном случае кивер — лучше надеть, но Ржевский почему-то всю дорогу держал его в руках. И не просто держал, а перевернул, словно хотел использовать как корзинку, в которую кладут дорожную снедь.

Внимательный глаз мог заметить, что в кивере и правда что-то лежит, прикрытое платком. Даже Пушкин, сидя в коляске рядом с поручиком, спросил:

— Что у тебя там?

— Пустяки, — ответил Ржевский. — Ты, главное, не вздумай спрашивать о кивере, когда приедем к Рыковой.

— А всё-таки что там? — не отставал поэт.

— Говорю же: пустяки. Они на самый крайний случай, — нехотя пояснил поручик. — Но если ты сделаешь всё так, как мы с тобой условились, они не понадобятся.

— Ладно, — кивнул Пушкин, поняв, что друг ничего больше не скажет.

Однако, кроме как о «пустяках», говорить было не о чем. Линия поведения, которой поэту следовало придерживаться на переговорах с Рыковой, обсуждалась не раз. О путях отхода с места предстоящей операции Ржевский тоже рассказал. Вот почему Пушкин нисколько не удивился, когда поручик, выбравшись из коляски возле дома Анны Львовны, переглянулся с Ванькой и тихо спросил:

— Помнишь, где ждать надо?

В передней швейцар хотел взять у Ржевского кивер, но услышал резкое:

— Оставь!

Пушкин тоже не стал отдавать свой картуз, поэтому швейцар, столкнувшись с таким дружным сопротивлением, не стал настаивать и сказал:

— Прошу в залу. По лестнице налево. Хозяйка ожидают-с.

Гости поднялись по лестнице на галерею, повернули налево, в открытую двустворчатую дверь и оказались в зале собраний поэтического клуба, где Пушкин ни разу не был, а Ржевский был чуть больше недели назад. Эх, сколько всего случилось с тех пор!

Стулья, которые в прошлый визит поручика стояли тремя рядами посреди помещения, теперь оказались вдоль стен. В центре залы восседала Анна Львовна на своём кресле, похожем на трон. Там же, в центре, виднелся небольшой круглый столик с письменным прибором и один стул — очевидно, для Пушкина.

«Значит, Рыкова собралась заключать письменный договор, а не устный, — догадался Ржевский. — Да ещё и свидетелей… то есть свидетельниц пригласила».

Роли свидетельниц достались Подвываловой и Хватовой. Обе дамы сидели возле стены на стульях позади Анны Львовны, а чуть в стороне строем стояли пять рослых лакеев, которые, очевидно, должны были вмешаться, если заключение договора окажется под угрозой.

— Здравствуйте, госпожа Рыкова, — сказал Пушкин и коротко поклонился, но его цыганский костюм поначалу ввёл даму в заблуждение. Вместо ответного приветствия она подозрительно сощурилась и даже подалась вперёд:

— Что? Господин Пушкин, это вы? Ну и вид!

Ржевский, тоже кивая Рыковой, заметил:

— А вы не предупреждали, что я должен привезти Пушкина в обычном виде.

Анна Львовна устало вздохнула.

— Ладно. Это мелочи. Перейдём к главному. Ведь все мы знаем, для чего собрались? — Она повернулась к Пушкину: — Александр Сергеевич, полагаю, вас ввели в курс дела?

— Да, — ответил тот.

— И вы готовы заключить со мной сделку?

— По правде говоря, я не до конца понимаю условия.

— Я так и думала. — Дама улыбнулась, явно полагая, что всё идёт по её плану. Она обернулась к Подвываловой: — Мария Сергеевна, голубушка, прошу вас, подайте договор.

Подвывалова взяла с соседнего стула некий лист и, подойдя к креслу Анны Львовны, протянула ей.

Рыкова в свою очередь протянула лист Пушкину:

— Ознакомьтесь.

Пушкин взял лист, уселся на стул возле круглого столика и начал изучать с нарочитым вниманием.

— Не ожидал, что будет так много пунктов, — признался поэт.

— Я ничего особенного не требую, — возразила Анна Львовна. — И всё, что там указано, это для вашего же блага.

— Ну… на счёт переезда в Тверь меня предупреждали. — Пушкин продолжал внимательно изучать документ. — Так… пристойное поведение — это тоже понятно. А вот это непонятно. Что это ещё за добавления такие?

— Добавления к пункту о пристойном поведении, — невозмутимо пояснила Подвывалова, а поэт начал читать вслух:

— Добавление первое: «Ни в коем случае не посещать женскую баню, даже если пригласят». Добавление второе: «Не появляться в обществе, будучи в прозрачных штанах». — Пушкин покачал головой. — Послушайте, дамы… Да, со мной такое случалось. Но тогда я был очень молод. Сейчас эти добавления излишни.

— Хотите сказать, что стали разумнее? Значит,