Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Значит, ради своей репутации вы готовы даже Пушкина оговорить? — подытожил поручик. — А меня — и подавно.

— Нет, — дама помотала головой, — вы не так поняли. Это была не единственная и не главная причина. А главная причина в том, что я должна оставаться в доверии у Рыковой. Если бы Рыкова решила, что я её осуждаю и считаю правильным вернуть бумаги Пушкину, то я стала бы для вас бесполезна. А так Рыкова полагает, будто я довольна, что бумаги в итоге оказались у неё. Она поделилась со мной своими планами. Она ждёт, когда Пушкин вернётся в Тверь, чтобы предложить ему сделку. И я выпросила для себя позволение при сделке присутствовать. Думаю, это вам как-то поможет.

«Да, может помочь», — мысленно согласился Ржевский, но тут же одёрнул себя. А что если Хватова опять соврала и явилась сюда по поручению Рыковой выведывать, не соскочит ли добыча с крючка?

«Если расскажу Хватовой про мой новый план, а она расскажет Рыковой, — думал поручик, — то весь план к чёрту. Эффекта неожиданности не будет». Но с другой стороны Ржевскому так хотелось верить, что Адель Хватова не дрянь и к врагу не переметнулась.

— Ну, не знаю, мадам, — неопределённо ответил Ржевский.

— Мне надо сказать вам ещё кое-что, — продолжала дама. — За те дни, что мы не виделись, я переменила многие взгляды.

— Взгляды на что? — не понял поручик.

— Не на что, а на кого, — поправила она. — На вас, на себя. И на госпожу Рыкову. Я увидела в ней отражение моей души, словно в зеркале.

Это признание прозвучало для Ржевского как предостережение. Он спросил:

— Вы полагаете, что похожи на неё? — И мысленно добавил: «Такая же лицемерка?»

— Отчасти, — ответила Хватова. — Ведь то положение, которое занимает госпожа Рыкова, было моей мечтой. Я надеялась когда-нибудь, через много лет возглавить поэтический клуб Твери и властвовать над здешними умами. Но теперь, когда мне стали известны планы Рыковой, а также секреты создания репутаций, я вижу, что её власть основана на лжи. Мне не нужна такая власть.

— Хорошо, что вы прозрели, — похвалил поручик. — Но не знаю, можно ли вам верить.

— Ах, верьте мне! Верьте! — воскликнула дама. — Но моя исповедь не кончена. Я ещё хотела сказать, что Рыкова ищет внимания Пушкина, совсем как я недавно искала. Она стремится стать ближе к Пушкину, хоть и понимает, ему не нужна. Так же и я. Восхищение гением затмило для меня всё. Я не хотела замечать, что моё вмешательство в жизнь Пушкина принесло лишь беды. Вся эта история с бумагами, которая позволила мне познакомиться с ним и чувствовать себя счастливой от близости гения…

— Какой близости? — не понял Ржевский.

— Нет-нет! — Хватова тряхнула головой. — Вы опять меня не поняли. Ничего не было. Я лишь хотела сказать, что для Пушкина моё стремление быть рядом обернулась огорчениями. И у Рыковой так будет. Она думает, что поможет поэту не сбиться с пути, но это гибельный путь. Лучше бы она оставила Пушкина в покое. И именно так поступлю я. Оставлю в покое, не буду искать встреч. Тем более что из-за ослепления гением я не разглядела то, что судьба предназначила мне.

— И что же?

— Ваше внимание.

— В каком смысле?

— Возможно, что ваше ко мне внимание, Александр Апо… Да что там — просто Александр! Возможно, что ваше внимание это единственная для меня возможность пережить бурный роман. Мужа я не люблю и не полюблю никогда. Я согласилась выйти за него потому, что моё сердце не знало любви, если не считать привязанность к отцу и к матери. Я не хочу, как Рыкова, прожить всю жизнь в браке, не зная любви. И вот появились вы.

Может быть, полторы недели назад, когда поручик только познакомился с Хватовой, он оказался бы рад такое услышать, но теперь насторожился.

— А может, мадам, вы посланы сюда Рыковой и сейчас хотите усыпить мою бдительность?

— Я хочу пробудить ваши чувства.

— Ну не знаю…

— Вы мне не верите? — Хватова заметно погрустнела. — Я открыла вам душу, а вы мне не верите?

— Не знаю, — повторил Ржевский. — Но вообще, мадам, странно, что я после всего ещё допускаю мысль, будто вам можно верить.

Дама печально потупилась и не знала, как ещё убеждать. Поручик смотрел на неё и ничего не предпринимал. «А вдруг вправду хочет бдительность усыпить?» — думал он.

Молчание затянулось, но тут дверь открылась. Хватова и Ржевский невольно вздрогнули, а в номер заглянул Ванька.

— Барин, коня проверил. Всё с ним в порядке. Овёс жрёт.

Поручик сердито махнул на слугу рукой:

— Иди ещё раз проверь.

— А чего проверять-то?

— Подстилка в стойле сухая? Копыта не крошатся?

Ванька скрылся, а Ржевский подошёл к двери и запер её на ключ. «Странно, что я после всего не опасаюсь с этой дамой в запертой комнате оставаться, — думал поручик. — А то ещё начнёт кричать, что насилуют. Доказывай всем после, что не виноват».

Зачем Хватовой такое кричать, он и сам не мог объяснить. Но ситуация была настолько подозрительная, что Ржевский ожидал чего угодно.

А впрочем, того, что последовало далее, он не ожидал. Едва поручик вернулся к Хватовой, чтобы продолжить беседу, как дама прильнула к нему всем телом, обняла и замерла.

— Вы что делаете, Адель Эмильевна? — строго спросил Ржевский.

— Коня вашего проверяю, — ответила она.

От этого настроение у поручика сразу начало подниматься, и не только настроение.

— С конём всё в порядке, Адель Эмильевна.

Очевидно, Хватова и сама всё почувствовала.

— Просто Адель, — сказала она и, чуть отстранившись, попросила: — Поцелуйте меня.

— Странно, мадам, что после всех ваших обманов я ещё… — Ржевский не договорил, потому что дама, повиснув у него на шее, поцеловала его сама.

«Ну и ладно, — думал поручик, уже не сдерживая чувств. — Усыпила-таки мою бдительность, чертовка».

В разные стороны полетели предметы мужского и женского гардероба: крестьянский головной платок, душегрейка, верхняя часть гусарского мундира, крестьянский сарафан, гусарские сапоги, женская исподняя рубаха.

Под