Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— А! Теперь понятно.

— Что-то ты, загрустил, братец, — заметил Ржевский. — Даже шуток не понимаешь.

Вместо ответа Пушкин снова спросил:

— А может, что-то сможет сделать Адель Хватова?

Теперь уже Ржевского можно было обвинить в том, что он загрустил.

— Не напоминай мне о ней, — глухо произнёс поручик и заметно сник.

— Ты что? — встревожился поэт.

— Предательницей она оказалась, — ответил Ржевский и рассказал, как эта дама оговорила его и Пушкина перед Рыковой. Дескать, два мерзавца в погоне за бумагами выслеживали Хватову, угрожали ей и в итоге скомпрометировали.

Пушкин слушал и с сожалением качал головой, но сожалел, конечно, не о том, что пытался вернуть свои бумаги, а о том, что думал о Хватовой хорошо.

Так два друга дошли до того самого трактира, в котором поселился поэт, и просидели в питейном зале за столом около часа, обсуждая разные мелкие подробности, касающиеся будущей «военной операции».

Рейнского в трактире не оказалось. Вернее, оказалось «другое» рейнское, которое производил русский купец Терликов — не на берегах Рейна, а на берегах реки Кашинки. Друзья такое пить не решились, поэтому свидетелями их разговора стали не бутылка и бокалы, а самовар с чайником и две чашки, к которым прилагалась тарелка пирогов с разной начинкой.

Надкусывая пирожок с яблоками, Ржевский ни с того ни с сего спросил:

— А ты фейерверки смотреть любишь?

Пушкин удивился:

— К чему сейчас говорить о фейерверках?

— Да, в общем, ни к чему. Просто бывает, что человек, как увидит вспышки да мерцание, сразу падает и бьётся в припадке с пеной у рта. С тобой такого не было?

— Нет, никогда. — Поэт продолжал удивляться. — Но зачем ты об этом спрашиваешь?

Поручик ответил не сразу, будто никак не мог подобрать слова:

— Завтра свадьба Таисии Мещерской с младшим Бобричем. Мещерские по этому случаю решили фейерверк устроить.

— Я же на эту свадьбу не иду, — заметил Пушкин.

— А чего бы тебе ни пойти? — спросил Ржевский. — Сам же говоришь, что в цыганском обличии тебя никто не узнает. Вот и побудешь там цыганом.

— Подумаю, — обещал поэт. — Но теперь давай лучше вернёмся к плану моего спасения.

— Да, пожалуй, — охотно согласился поручик.

* * *

В гостиницу Ржевский возвращался задумчивым, но вполне довольным собой. Пока что всё совершалось согласно плану: Пушкин прибыл в Тверь и оставался инкогнито. Главное, чтобы и дальше ничего из намеченного не сорвалось.

Мысленно рассматривая свой план, будто военную карту с отметками о движении войск в будущем сражении, поручик забыл смотреть по сторонам. И даже интуитивное зрение, которое всегда помогало вовремя повернуться в сторону красивой женщины или девицы, будто исчезло. Иначе Ржевский сразу заметил бы, что неподалёку от входа в гостиницу стоит весьма миловидная крестьянка.

Эта женщина часто одёргивала на себе душегрейку и теребила концы платка. Будто ждала кого-то, кто весьма важен для неё, и боялась не дождаться. А как только заметила поручика, то кинулась к нему и засеменила рядом.

— Александр… Аполлонович, — тихо произнесла крестьянка.

Только тогда он её заметил, обернулся на звук… и остолбенел. Это оказалась Хватова собственной персоной, зачем-то переодевшаяся крестьянкой.

— Мадам, — только и смог пробормотать Ржевский, подумав: «Что она тут делает? Из-за Пушкина, что ли, пришла? Нет. Хватова ведь не знает, что он в городе. А может, учуяла?»

Поручик припомнил, как она с восторгом отзывалась о поэте, называла богом литературы. Пожалуй, из всего, что говорила эта дама, её признание в любви к стихам Пушкина было единственной правдой.

«А может, и это неправда? — продолжал размышлять Ржевский. — Не стихи она любит, а самого Пушкина. Но любит подобно Рыковой. На счастье Пушкина ей плевать. Лишь бы хапнуть побольше от предмета любви. Чего ухватит, то и хорошо. Вот она и учуяла его за десять вёрст. Прибежала, чтоб хоть немножко внимания урвать».

Меж тем Хватова стояла и не могла начать разговор. Лишь теребила концы платка.

— Александр Аполлонович, я… видите ли…

— Пушкина здесь ищете? — резко спросил поручик.

Дама недоумённо округлила глаза:

— Пушкина? А разве он приехал?

Ржевский понял, что почти проговорился:

— А с чего вы взяли, что он приехал? И вообще, мадам, странно, что я с вами разговариваю — после той клеветы, которую вы сочинили обо мне и Пушкине, чтобы оправдаться перед Рыковой.

Нерешительность Хватовой сразу исчезла. Дама торопливо заговорила:

— Я потому и пришла, Александр Аполлонович. Хочу объясниться и извиниться.

— Так же, как перед Пушкиным извинялись? — небрежно бросил Ржевский. — Вы тогда обещали ему помочь. Дескать, всё исправите, а сами не помогли и сделали только хуже.

— Но я пыталась помочь, — возразила Хватова. — Разве вы не получили мою записку?

— Получил, — ответил поручик, — но всё, что в ней было сказано, я к тому времени и сам знал. Так что толку от вашей записки никакого. И ущерба от вашей клеветы она не покрывает.

— Но я… позвольте мне объясниться, — тихо взмолилась дама.

Ржевский пожал плечами.

— Объясняйтесь.

— Не здесь.

— А чем вам улица не подходит?

— Слишком людно, — ответила Хватова. — Я бы предпочла в вашем номере, без свидетелей.

Поручик снова пожал плечами.

— Пойдёмте. Но вообще, мадам, странно, что я согласен вас в номер вести после вашей клеветы.

Они проследовали в номер в полном молчании, если не считать фразу Ржевского, брошенную обоим швейцарам у входа:

— Баба со мной.

В номере на гостью удивлённо уставился Ванька, сидевший в гостиной и начищавший запасные сапоги барина. Слуга эту даму узнал. К тому же Ржевский за минувшие дни подробно объяснил Ваньке, что она редкая су… супостатка. Такая, что в номер её пускать нельзя.

— Александр Аполлонович, отошлите слугу, пожалуйста, — попросила Хватова.

— Ванька, иди коня проверь, — велел Ржевский.

Слуга, всё так же удивлённый, осмелился возразить.

— Барин, так ведь она же су…

— Иди! — повторил поручик и обернулся к гостье: — Но вообще, странно, мадам, что я потакаю вам после всего, что вы совершили.

Когда Ванька скрылся за дверью, Адель Хватова ещё некоторое время молчала, а затем заговорила с жаром:

— Простите меня за мою ложь. Простите, что я сказала Рыковой, будто вы с господином