Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

шуточные стихи о хозяине гостиницы, обозвав неприличным итальянским словом. Всё говорило о том, что поэт по-прежнему считает: фамилия Кольони подходит господину Гальяни гораздо больше.

Итальянец заподозрил неладное.

— А что этот проходимец так уставился? Смотрит, как будто меня знает.

— Вам показалось, господин Гальяни, — твёрдо произнёс поручик, но мысленно опять замер. Исполнение плана висело на волоске.

Пушкин меж тем, не вставая со стула, дотянулся до гитары, которая без дела стояла у стены с того самого времени, как Ржевский окончил петь ночные серенады. Поэт проверил, настроена ли, и заиграл, а затем запел совсем по-цыгански:

— Ай нэ-нэ-нэ-э! Ай кольонэ-нэ-э! — И повторил: — Ай нэ-нэ-нэ, ай кольонэ-нэ…

Итальянец навострил уши:

— Что? Что он такое поёт? Кажется, что-то неприличное.

— Да кто ж разберёт этот цыганский язык! — воскликнул поручик, беря хозяина гостиницы под локоть и разворачивая к выходу. — Не беспокойтесь. Клянусь вам, что через пять минут этого цыгана здесь не будет.

— Кольонэ-нэ, ай кольонэ-нэ-э-э-э! — с чувством выводил Пушкин.

— Пять минут? — спросил Гальяни.

— Пять минут, — заверил Ржевский.

— Я проверю, — строго произнёс хозяин гостиницы. — И если что, вы получите счёт за пропавшие вещи.

Поручик закрыл за итальянцем дверь и укоризненно покачал головой, глядя на друга.

— Да ерундэ-э! Право ерундэ-э! — продолжал петь поэт. — Хозяинэ-э не узнэ-эл менэ-э.

— Пойдём лучше в трактир договорим, — предложил Ржевский. Правда, он тут же вспомнил, что из гостиницы ему отлучаться запрещено. Но ведь надо же было до конца обсудить план!

* * *

Кажется, поручик только теперь заметил, что погода на улице почти не ноябрьская. Ни снега, ни мороси. Небо очистилось от серых облаков. Солнце светило ярко.

Казалось, что Тверь, где Ржевский пережил столько неприятностей за последнее время, решила исправиться и показать себя городом, в котором приятно бывать. А может, это богиня Фортуна давала знак, что наконец возьмёт дело в свои прелестные ручки. Она слишком долго оставалась в стороне, предоставляя поручику разбираться самому.

«Хоть бы так и было», — думал Ржевский, когда вместе с Пушкиным вышел из гостиницы и направился к трактиру.

Поэт тоже радовался погожему дню и задирал голову, щурясь из-под картуза на солнце, но почти сразу выяснилось, что щурился он не на солнце, а на симпатичных дам и барышень, которых видел вокруг. Пушкин даже кланялся им, но не как простолюдин, а как лондонский денди, приподнимая картуз. Те смеялись в ответ, полагая, что «цыган паясничает».

— Ты всё-таки осторожнее, — сказал Ржевский. — Вдруг тебя узнают.

— Не узнает меня никто, — весело ответил поэт. — Смотри.

Они как раз проходили перекрёсток. Пушкин встал на углу и начал декламировать, взмахивая рукой в такт:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Послушать остановились двое франтоватых господ — усатый и бородатый, а Ржевский думал: «Веселье будет горькое, если так подставляться». Эта мысль выражалась на лице поручика очень явно, но Пушкин невозмутимо продолжал:

Сердце в будущем живёт.

Настоящее уныло…

«Как бы в будущем не стало ещё унылей, — думал поручик. — Фортунушка, ты прости его, дурака. Он моё терпение испытывает, а не твоё».

Всё мгновенно, всё пройдет.

Что пройдёт, то будет мило.

Поэт закончил декламацию и той самой рукой, которой взмахивал в такт, снял с себя картуз, подставляя слушателям, как шапку для подаяний.

— Баре, если по сердцу пришлось, пожалуйте копеечку.

Двое господ переглянулись, заулыбались. Один, который усатый, уронил в картуз серебряную копейку и похвалил:

— Ай да Пушкин!

Поэт остался невозмутим, вынул монету из картуза и обернулся к Ржевскому, а усатый вдруг спросил:

— Ты откуда Пушкина знаешь?

Поручик переменился в лице:

— Я? Откуда знаю Пушкина?

Мелькнула мысль: «Ну вот. Дошутился, чёрт кудрявый! Узнали его! Что теперь делать?» Однако усатый прохожий тоже переменился в лице:

— Что вы, господин гусар! Разве я мог с вами так панибратски? Я цыгана спрашивал, откуда он знает стихи Пушкина.

— А это сейчас были стихи Пушкина? — уточнил Ржевский.

— Да, в начале года книжка появилась «Стихотворения Александра Пушкина». Весь город читает, с рук на руки передают, — пояснил усатый и снова обратился к Пушкину: — Ты откуда стихи Пушкина знаешь?

— Я знать не знаю, чьи это стихи, барин, — ответил поэт. — Их у нас весь табор поёт.

Усатый всплеснул руками:

— Ай да Пушкин! До самых низов дошёл. — Он повернулся к бородатому спутнику: — А я говорил, что у этого сочинителя большое будущее.

— И всё-таки до Ржевского ему далеко, — заметил бородатый.

— Какого Ржевского? — спросил Ржевский.

— А я говорил, что не помнит никто твоего Ржевского, — заметил усатый.

— Покойный Алексей Андреевич Ржевский, — важно пояснил бородатый, — навечно пребудет среди сочинителей, создавших русскую поэзию. Столько стихов сочинил, что Пушкину до него — как пешком до Китая. Посмотрим, переплюнет ли его Пушкин.

«Как видно, эти господа и меня не узнали, — подумал поручик. — Иначе непременно спросили бы, не родственник ли я тому Ржевскому».

Усатый и бородатый продолжили спорить, уже не обращая внимания на окружающих, а Пушкин и Ржевский продолжили путь.

— Ну что? Убедился? — спросил поэт, подбрасывая в ладони серебряную копейку. — Без сюртука и цилиндра я для всех никто.

— А я, получается, даже в мундире для них никто, — отозвался поручик и всё же посоветовал: — Но ты представлений больше не устраивай. Если не сохранишь инкогнито, то другого плана у меня нет. И я всерьёз настроился пожертвовать собой ради будущего русской литературы.

— Значит, без жертв нельзя? — уже серьёзно спросил Пушкин. — А может, тебе опять посовещаться с той девицей? С Таисией Мещерской. Она же большая умница. Вдруг что-нибудь да придумает вдобавок к твоему плану.

— Во-первых, Таисия Мещерская уже завтра станет Таисией Бобрич. Ей не до того, — ответил Ржевский. — А во-вторых, она по сыскным делам, а здесь — военная операция. В военных делах, извини за солдатскую шутку, я сам с усами.

— А в чём шутка?

— Так я же, в самом деле,