Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Вы всерьёз полагаете, что я поверю вам, а не Хватовой? Вы достаточно наврали мне минувшей ночью.

Ржевский понял, что рассказывать правду не имеет смысла. Ничего не докажешь, как и во всех остальных случаях. Оставалось лишь скорбно вздохнуть, но Анна Львовна, будто пытаясь найти извинение для поручика, добавила:

— Да, Адель Хватова украла у Пушкина бумаги, и всё же вам следовало обращаться с ней деликатнее. Во-первых, Хватову ужасно напугал ваш вечерний визит. А во-вторых, именно из-за него весь город уверен, что у вас, Александр Аполлонович, с этой дамой роман. К тому же из-за ваших угроз она была вынуждена снова прийти к Пушкину в гостиницу, и это стало причиной новых пересудов.

Поручик не стал говорить, что Хватовой никто не угрожал — разве только пристыдили — и что в гостиницу к Пушкину она явилась по своему почину оба раза, а не только в первый, когда бумаги воровала.

Рыкова, приняв молчание за знак согласия, продолжала:

— В общем, я знаю, что Хватова верна мужу, а оказалась в двусмысленной ситуации по вашей вине, Александр Аполлонович. И я также знаю, что вы хотели вернуть бумаги и для этого прибегли к недостойным методам. Преследовали госпожу Хватову, госпожу Подвывалову и меня. Даже в клуб мой проникли.

«Умеет же Рыкова всё переворачивать, — думал Ржевский. — У неё выходит, что воровство бумаг — пустяк, а вот я — злодей и подлец, потому что хотел их вернуть».

Вслух он ничего не сказал, поэтому Анна Львовна перешла к главной части своей речи:

— Конечно, мы не можем рассказать обществу, что случилось на самом деле, поэтому будем говорить другое.

— А вы полагаете, мадам, что я буду вас слушаться? — вдруг взбрыкнул поручик.

— Судьба Пушкина в моих руках, потому что его бумаги теперь у меня, — сказала Рыкова. — Может, вам безразлична репутация Хватовой и моего клуба. Но ведь судьба друга вам не безразлична?

Ржевский опять скорбно вздохнул:

— И что говорить надо?

— Говорите всем, что соблазнить Хватову вам не удалось. Что вы пытались, но не смогли. А если кто-то спросит, что она делала в гостинице, где вы остановились, скажете, что Хватова приходила к Пушкину, а не к вам.

— И все решат, что у Хватовой с Пушкиным шуры-муры.

— Не решат, — уверенно произнесла Анна Львовна. — Мы всем объявим, что Хватову туда отправила я — договориться с Пушкиным, чтобы он прочел в поэтическом клубе доклад.

— А не покажется ли странно, что вы к Пушкину даму отправили, а не слугу?

— Не покажется, — так же уверенно возразила Рыкова. — Если я отправила даму из нашего клуба, это показывает, как сильно мы желали видеть Пушкина в клубе. И вообще, да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает. Слышали такое выражение?

— Ладно, буду говорить, если кто спросит. — Ржевский пожал плечами.

— Это ещё не всё, — сказала Рыкова. — Вы должны семь ночей подряд петь перед домом Хватовой романсы.

— Зачем?

— Вы будете петь, а ответом станет молчание. Так мы убедим молву, что ваши ухаживания не имели успеха. Начнёте нынче же.

Поручику не нравилось, что его досугом вот так распоряжаются. Но делать было нечего.

— Пять ночей, — всё же решил поторговаться он.

— Семь, — строго произнесла Рыкова и добавила. — А ещё сообщите Пушкину, что ему надо приехать в Тверь. У меня к нему дело. И раз в моей спальне я невольно рассказала вам о своих планах, вы и так знаете, что дело касается бумаг.

* * *

Переулок, где жила Хватова с мужем и свекровью, выглядел таким же тёмным, как всегда. Даже казалось, что тяжёлые тучи на ночном небе всё те же — так и стоят над крышами вот уже несколько дней.

Единственным источником света были окна домов. У Хватовых светились все окна, а сквозь белую дымку штор виднелось движение неких силуэтов.

Когда Ванька остановил коляску напротив знакомого крылечка, сидевший в экипаже Ржевский не торопился выполнить поручение на счёт романсов. Сначала выкурил трубку, чтобы потянуть время. Затем сделал пару глотков из фляжки, чтобы прочистить горло, и наконец нехотя взялся за гитару.

Поручик и в прежние времена брался за гитару неохотно, поэтому играть толком не выучился — знал лишь два-три аккорда. «Ничего, Хватова больше не заслужила», — подумал он и запел довольно старый романс:

В понедельник я влюбился,

И весь вторник я страдал,

В среду милой я открылся,

В четверток ответа ждал.

В пятницу узнал решенье —

Не видать мне утешенья.

В скорби, грусти и досаде

Всю субботу размышлял

И, не видя путь к отраде,

Жизнь окончить предпринял…

Ржевский повторил последние две строчки и замолчал, ведь дальше песня была уже не грустная: милая согласилась на свидание, и влюблённые вкусили радостей любви.

Помолчав немного, поручик затянул другой романс, тоже старый:

Гусар, на саблю опираясь,

В глубокой горести стоял.

Надолго с милой разлучаясь,

Вздыхая, он сказал:

'Не плачь, красавица! Слезами

Кручине злой не пособить!

Клянуся честью и усами

Тебе не изменить!'

Он как раз повторно тянул «не измени-и-и-ить», когда дверь дома, расположенного чуть дальше по переулку, открылась. На пороге появилась незнакомая мужская фигура.

Не говоря ни слова, незнакомец приблизился к коляске Ржевского, полминуты слушал продолжение романса и затем сказал:

— А ведь ты обещал, что серенады здесь петь не будешь.

— Что? — не понял поручик. — Что я обещал?

— Что серенад не будет, — повторил незнакомец… а впрочем, его голос показался Ржевскому смутно знакомым.

— Когда я такое обещал?

— В тот вечер, когда ты меня выспрашивал про свою богиню.

Подсказка помогла освежить память. Очевидно, незнакомец был тем самым прохожим, перед которым Ржевскому несколько дней назад пришлось притворяться безумно влюблённым гусаром, чтобы выяснить имя и точный адрес Хватовой.

Тогда незнакомца как будто прислала сама Фортуна, ведь без него пришлось бы проверить несколько домов в переулке, а так по словесному портрету этот добрый малый сразу определил, о ком речь, и сообщил даже больше, чем нужно. К примеру, что