Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Анна Львовна велела всем вести себя так, словно ничего не случилось, — пояснил Алексей Михайлович. — Она с утра нанесёт несколько визитов, переговорит с дамами, чьё мнение весьма влияет на городские слухи, а в обед обещала заехать к Мещерским. Расскажет, что удалось сделать. И вам с моим сыном тоже обязательно там быть. В три часа, как всегда.

* * *

Обед у Мещерских на этот раз получился почти семейный, ведь в числе приглашённых оказалась только будущая родня — Петя Бобрич с родителями. Ржевский не в счёт.

Князь и княгиня Мещерские, а также Тасенька и её бабушка, сидя на диванах в углу обеденной залы, нетерпеливо смотрели на часы. Когда вошёл поручик, хозяева дома, кажется, не обрадовались.

— Оу! Это вы! — бросила княгиня София Сергеевна. — Присядьте куда-нибудь.

Ржевский понял, что на него слегка сердятся. Или не слегка. Даже Тасенька хмурилась, ведь череда недоразумений случилась при участии поручика.

«Вот я влип», — в который раз подумал он, с опаской поклонился всем присутствующим и сел на стул возле стола, уже сервированного и готового к приёму гостей.

Алексей Михайлович Бобрич с супругой вошли в двери обеденной залы ровно в три. Лица у супругов были нарочито безмятежные, а вот их сын, войдя следом, казался весьма смущённым, словно и впрямь в чём-то виноват.

Как только кончились взаимные приветствия, Тасенька взяла Петю за руки и с воодушевлением произнесла:

— Ах, Пётр Алексеевич, я не верю этим глупым слухам. Моё расположение к вам неизменно.

Уж ей ли было не знать, с кем Петя на самом деле оказался застукан поздним вечером во дворе дома Мещерских.

— В самом деле! — подхватил поручик, надеясь, что живая беседа поможет ему сделать так, чтобы на него не сердились. — Это всё глупые слухи. Главное — внимания на них не обращать и не раскисать. Кстати, был похожий случай с моим товарищем в Мариупольском полку, где я служил. Посватался этот товарищ к девице, дело шло к свадьбе, а товарищ возьми и оскандалься. Его у дверей борделя видели.

Вопреки обыкновению никто не обратил внимания на рассказ и не выказал желания слушать продолжение. Лишь Тасенькина бабушка, старушка Белобровкина, решила выручить Ржевского. Чтобы поддержать беседу, она спросила:

— А товарищ твой что, просто мимо проходил?

— Именно так! — заверил поручик. — Просто мимо проходил. Хотите — верьте, хотите — нет. Но история не об этом, а о том, что в таких случаях раскисать никак нельзя. Правда, товарищ мой раскис и запил. Прихожу я к нему на квартиру, чтоб поддержать, и в дверях натыкаюсь на слугу. Спрашиваю: «Барин твой дома?» «Да, — отвечает слуга. — Дома и принимает». Я говорю: «Тогда впусти». Слуга возражает: «Нельзя». Я: «Отчего, если барин принимает?» Слуга: «Оттого и нельзя. Принимает он… на грудь. Со вчерашнего дня. Сколько стаканов вина принял, не сосчитать. А людей не принимает».

Княгиня Мещерская прервала рассказ:

— Александр Аполлонович, хватит. Не до этого сейчас.

Меж тем все успели рассесться за столом. На «гостевом» месте слева от Ржевского, где в предыдущие дни сидела Рыкова, теперь расположилась госпожа Бобрич.

— А вы не хотите историю дослушать? — предложил поручик.

— Нет, благодарю, — послышалось в ответ.

Ржевскому стало почти обидно. Он страдал без вины, хоть вся эта каша и заварилась при его участии.

Пожалуй, следовало оставить всякую надежду расположить к себе общество беседой. Всё, что мог поручик, это сидеть молча и дуться, изображая жертву.

Княгиня Мещерская, покосившись на него, произнесла:

— Раз уж мы собрались в таком узком кругу, предлагаю обсудить кое-что. Как мы поступим, если Анне Львовне не удастся пресечь слухи? Конечно, я верю в её необычайную способность властвовать над молвой. И всё же нам нужно иметь план Б, как говорят англичане.

Князь Иван Сергеевич, не отрываясь от созерцания тарелки, в которую лакей наливал какое-то варево, спросил:

— Что у тебя на уме, душенька?

— Я думаю, нам придётся найти жертву, на которую свалим все грехи. Пусть её порицают, а нас оставят в покое.

Ржевский насторожился. Пожалуй, изображать из себя жертву было плохой идеей, ведь княгиня снова на него покосилась.

— Да, — продолжала София Сергеевна. — Возложим эту жертву на алтарь нравственности, пригвоздим к столбу общественного порицания.

Глаза княгини недобро сверкнули, а поручик насторожился ещё больше:

— Э… что-то я не понял, — пробормотал он.

— Тут и понимать нечего, — ответила София Сергеевна. — Прошлой зимой вы скомпрометировали мою дочь. Вам дали шанс исправиться, но вы этим шансом не воспользовались. И подаёте дурной пример её жениху. Что с вами делать? Остаётся отдать на растерзание толпе.

— На растерзание? — всё ещё не понимал Ржевский. — Я думал, меня на алтарь или к столбу.

— Мы сделаем и то, и другое, и третье.

— Матушка! — воскликнула Тасенька. Может, раньше она сердилась на поручика, то теперь простила и готова была защищать.

— А ты молчи, — строго сказала княгиня Мещерская. — Или в Петербург не хочешь? Я думала, ты будешь рада пожить там хотя бы год после свадьбы.

— Матушка, при чём здесь Петербург? — Тасенька потупилась. — Александра Аполлоновича там никто не знает. Что бы ни случилось в Твери, до Петербурга слухи не дойдут.

— Не будь так уверена! — возразила княгиня. — Прошлой зимой скандал, этой осенью опять скандал. С таким багажом скандалов, которые за тобой тянутся, тебе в Петербурге делать нечего. Будешь всеобщим посмешищем. — София Сергеевна снова оглядела собрание: — Полагаю, ни у кого больше нет возражений? Если Анне Львовне не удастся остановить слухи, объявим, что во всём виноват он, — княгиня кивнула на Ржевского.

Алексей Михайлович Бобрич тяжело вздохнул. Он был весьма расположен к поручику и не хотел отказываться от его общества. А если свалить на Ржевского все грехи, то придётся отказать ему от дома.

— София Сергеевна, может, повременим с планом Б? — спросил старший Бобрич.

— А что за план Б? — всё ещё не понимал Ржевский. — План Балласт, то есть план избавления от лишних знакомств?

Петя Бобрич тоже решил вставить слово.

— София Сергеевна, может, в самом деле, повременим?

И снова на помощь пришла Белобровкина:

— Софьюшка, — сказала она, обращаясь к княгине, — довольно тебе