Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Да, это гораздо лучше, чем тот раз, когда ты был похож на Пушкина.

Ржевскому это польстило. Он улыбнулся, весьма довольный собой.

— И всё-таки тебе опять не удалось меня искусить, — добавила Анна Львовна.

— Почему? — удивился поручик.

— Если грех совершён во сне, это не считается, — ответила дама. — Разве ты не знаешь, что пишет святой Иоанн Лествичник?

— У нас в преисподней его сочинений не завалялось. Сожгли, наверное, — ответил Ржевский.

— Он пишет, что грех во сне — не грех, если после пробуждения забываешь о том, что приснилось. А вот если лелеять воспоминания о грешном сне и сожалеть, что это был лишь сон, тогда грех считается. Так знай же, что я не намерена сожалеть!

— Да? — опять удивился поручик. Однако понял, почему поведение дамы так разительно отличается наяву и в мнимом сне. Всё, что во сне, не считается — так она для себя решила.

Рыкова хихикнула.

— Да. Днём я не буду вспоминать свой сон. Но ты можешь прийти снова. Вдруг в третий раз у тебя получится. А обличье выбери сам. Когда ты был похож на Пушкина, было приятно, но ты читал слишком много стихов и слишком мало делал. Теперь ты исправился. У тебя почти получилось.

Ржевский промолчал, подумав: нет смысла говорить Анне Львовне, что всё — явь, а не сон. Если события нынешней ночи не произвели на Рыкову неизгладимого впечатления, то она совсем не обрадуется, узнав, что согрешила наяву. Наоборот, рассердится. А если рассердится, то не станет покорной, не обещает исполнить любое желание поручика, лишь бы он пришёл к ней ночью снова.

«Всё зря», — с досадой подумал Ржевский, а дама меж тем поняла его молчание по-своему.

— Не дуйся. Я же сказала, что у тебя почти получилось. Почти. — Она встала с кровати, нашла на полу свою ночную рубашку, надела и снова легла. — Кстати, я хочу с тобой посоветоваться.

— На счёт чего? — пробасил поручик голосом сатаны.

— О! Это очень интересное дело. Мне предложили сделку.

— Душу продать? Кто-то из моих подчинённых предложил?

— Нет. — Анна Львовна хихикнула. — Мне предложила сделку одна дама, которая тебе не служит.

— Что за сделка?

— Я могу получить власть над самим Пушкиным. Представляешь? Он — властитель дум почти всей России, а я смогу властвовать над ним.

— И как же?

— Существуют бумаги, уличающие его в нелюбви к самодержавию. Это черновики очень смелых стихов. Строки, написанные рукой самого Пушкина! Из них ясно следует, что он солгал императору Николаю Павловичу, когда обещал не сочинять ничего против правительства. Если эти стихи предать огласке, Пушкину конец. Сошлют в Сибирь на вечные времена. И именно поэтому Пушкин сделает всё, чтобы избежать огласки.

— Э… — У поручика перехватило дыхание. И он опять позабыл говорить голосом сатаны, ведь Рыкова, несомненно, имела в виду те самые бумаги, которые он пытался вернуть своему другу.

— У кого бумаги, тот повелевает Пушкиным, — продолжала она. — И я могу их получить.

— Говоришь, их тебе предложила дама? — спросил Ржевский. — Случаем, не Подвывалова? А ведь эта плутовка заполучила их неправедным путём. Подбила кое-кого на воровство.

— Да, сделку предложила Подвывалова, — подтвердила Анна Львовна и даже не удивилась осведомлённости собеседника. Ведь сатана знает про многие дела человеческие.

Поручик замер, ожидая услышать нечто важное и сожалея, что бумаг у Анны Львовны пока нет. Если б Рыкова призналась, что уже получила их, Ржевский немедленно отобрал бы у неё эти злосчастные листы — даже применил бы силу, невзирая на последствия.

Однако применять силу было ни к чему. Оставалось слушать, пока Анна Львовна продолжала рассказывать:

— Взамен эта дама хочет стать моей заместительницей в поэтическом клубе Твери, который я возглавляю. Но что я объясняю! Ты и сам знаешь о моём клубе.

«А! Так вот что задумала Подвывалова! — мысленно воскликнул поручик. — Хочет себе привилегий и власти. Выяснилось наконец!» Он был так рад выяснить мотивы Подвываловой, что даже забыл поддерживать беседу.

— Тебе известно про мой клуб или нет? — не поняла Рыкова.

Ржевский задумался, как лучше ответить. Ведь сатана, прежде всего, осведомлен о грехах, а не обо всём на свете.

— Теперь известно.

Анна Львовна обиделась и даже фыркнула:

— То есть в преисподней не знают о моём клубе? О Подвываловой знают, а о клубе — нет? Он что, такой незначительный?

Ржевский спохватился:

— А! Вспомнил! Дамы в этом клубе тешат своё тщеславие и чревоугодию предаются. Да, знаю про этот клуб. Он у меня в особом списке.

— Тогда вычёркивай. — Судя по всему, Анна Львовна снова обиделась, но уже по другой причине. — Никто там тщеславие не тешит. Просто дамам нужно немного внимания, вот и всё. И на счёт чревоугодия — неправда. Раз в неделю выпить чаю со сладостями — не грех.

— Ну, может, и вычеркну, — примирительно пробасил Ржевский. — А о чём ты собиралась со мной советоваться?

Собеседница чуть помедлила.

— Ладно, скажу. Нужно твоё мнение. Принимать мне предложение Подвываловой или не принимать? Повелевать Пушкиным — это грех или нет? Да, бумаги были у Пушкина украдены, но ведь не я же их украла.

Поручик задумался так сильно, что заболела голова. Ведь сейчас он своим ответом мог на многое повлиять.

Конечно, хотелось, чтобы Рыкова никем не повелевала. Наверное, лучше б она отказалась взять черновики Пушкина. Теперь, когда мотивы Подвываловой выяснились, поручик подумал, что несостоявшаяся сделка — лучший исход.

Если бы Анна Львовна сказала «нет», эти черновики стали бы Подвываловой не нужны. Жестокая блондинка могла одуматься и согласилась бы их вернуть законному владельцу. Ведь от самого Пушкина ей было ничего не нужно — ей хотелось привилегий в поэтическом клубе. А если этого добиться нельзя, то лучше не хранить у себя рукописи с крамольными стихами. Хранение таких рукописей — уголовное преступление и грозит неприятностями с полицией.

Или, может, Рыковой лучше было принять предложение Подвываловой? Принять, а затем самой вернуть бумаги Пушкину! Тоже неплохой исход.

Правда, Рыковой в этом случае пришлось бы пойти на жертвы — разделить с Подвываловой власть в клубе, а взамен не получить ничего. Но ведь Анна Львовна бравировала тем, как много принесла в жертву ради служения русской литературе. И вот это возможность принести действительно